Трусость

Трусость - самый страшный человеческий порок... М. А. Булгаков, "Мастер и Маргарита"

Я просто не мог поверить, что это действительно происходит. Не мог поверить в то, что сижу, развалившись на скамейке в зале суда и безразлично глядя в одну точку. Вот судья, присяжные, несколько знакомых мне ещё со школы людей среди наблюдающих за судебным процессом... И он... Моё голубоволосое чудо на скамье подсудимых, закованный в наручники и с обжигающей моё сердце болью во взгляде... Я сижу в первых рядах, и поэтому хорошо могу рассмотреть его вблизи... Со времён окончания школы мы виделись только два раза, случайно пересекаясь на улицах... Как же он изменился, Господи... Глаза потускнели, голос немного сел и охрип, спина ссутулилась... Но всё так же по плечам струятся яркие голубые пряди, пусть и немного более растрёпанные, чем обычно... Рассматривая их, мне сразу захотелось встать со своего места и поправить, расчесать, заплести в такие привычные и любимые мной хвостики... Но я этого не сделаю... Потому что боюсь. Чего конкретно? Не могу сказать... Наказания? Кары? Порицания?... Просто боюсь. Какое-то время я, прикрыв глаза, просто слушаю его голос, сбивчиво рассказывающий о ещё совсем недавних событиях. Голос этот, как и обычно, немного приглушён протезом, который он никогда не снимает... Ещё в школе мне так хотелось снять его, чтобы увидеть настоящие эмоции на этом, пусть и изувеченном, возможно, лице... Увидеть его улыбку... Тем не менее, я даже ни разу не подошёл к парню, чтобы хотя бы просто поговорить... Потому что боялся. Чем дальше Сал рассказывает, тем сильнее я стискиваю от отчаяния зубы. Руки сами собой сжимаются в кулаки, а в уголках глаз появляются мелкие слезинки. Если бы я знал! Если бы я не боялся так того, что отец опять начнёт меня избивать, если узнает, с кем я общаюсь, то уже несколько лет был бы с ними заодно, и, может быть, сейчас мог бы выступить в качестве важного свидетеля! Но этого не случится... Потому что когда-то я испугался. Тихо сглотнув, я постарался незаметно вытереть слёзы и снова поднял голову, сразу слабо вздрогнув. Он смотрел прямо на меня. Это был тяжёлый взгляд, немигающий, но на какую-то секунду... Возможно, что показалось, но эти глаза чуть улыбнулись мне... А потом он снова отвернулся и до конца своего жуткого повествования больше не оборачивался... И вот судья выносит приговор, и его слова, словно ножи, вонзаются в мою душу... "Признан опасным для общества..." А дальше следует фраза, заставившая меня до крови прикусить губу и задрожать от беззвучных рыданий, вновь опуская голову и утыкаясь лбом в спинку стоящей впереди скамьи. "Смертная казнь..." В этот момент я был должен, обязан вскочить, возразить присяжным или, в конце концов, переубивать их всех, схватить Салли за руку и убежать с ним на край света, туда, где ничто и никто не помешают мне сказать ему, что я любил его все эти годы... Но я ничего не предпринимаю, оставаясь сидеть на своём месте, как прикованный. А ведь я действительно прикованный, и имя этим грешным цепям - трусость... Если бы я не боялся...

***

И вот после суда проходит уже несколько часов... Я сижу дома перед телевизором, прямо на ковре, и смотрю репортаж... Там говорится о предстоящей казни убийцы по кличке Салли-Кромсали... Моего самого дорогого человека... Неотрывно и в каком-то оцепенении я смотрю через экран на такие знакомые черты... Только в этот момент в душу приходит осознание того, как жаль, что я не сказал ему раньше о том, что чувствую... А всё из-за моей трусости. Это моя вина... Всю жизнь я ужасно боялся наказания, и делал всё, чтобы не гневить Бога, а сейчас... Бог немилосердно наказывает того, кого я люблю всем сердцем... Где я ошибся? Когда что-то сделал не так?! По моему лицу против воли начинают течь слёзы... Прям как тогда, в туалете... Когда я, сгорая от стыда, написал ту записку, а потом в ужасе отбросил её в сторону урны и заперся в кабинке, разревевшись от отчаяния, что ничего не могу поделать со своими "неправильными" чувствами... И только твои вкрадчивые шаги - их я узнал сразу - заставили меня замолчать и вытереть слёзы рукавом свитера... А потом мы первый раз нормально поговорили... Мысль о том, что я, скорее всего, никогда уже не услышу твой голос, вызывает у меня новый приступ рыданий... Теперь я плачу в голос, не думая о том, что на мои истерические крики обратят внимание соседи... Пусть. Досмотрев репортаж до конца, я трясущимися руками выключаю телевизор и остаюсь сидеть на ковре, обняв колени руками. Слёзы всё ещё текут, и, кажется, вместе с ними капля за каплей утекает моя душа... Обычно в такие минуты с моих губ сами собой начинают срываться слова молитв, заученных ещё в детстве, но сейчас не так... Я не стану больше молиться Богу, который допустил, чтобы это произошло...

***

Вечером я снова включаю "зомбоящик"... Как иронично, опять идёт интервью полиции с журналисткой Клэр Крапивницей... С первых же слов меня начинает бить крупная нервная дрожь... "Вы утверждаете, Сал Фишер мёртв?" "Да, разумеется. Наши сотрудники над этим славно постарались." "Как давно это произошло? Я имею в виду, когда состоялась казнь?" "О, менее часа назад. Время смерти - 18:33." "Теперь, после его казни, надеюсь, весь Нокфелл вздохнёт свободно... Что думаете по этому поводу?.." Дальше я слушать не мог... Из моего горла вырвался громкий и отчаянный вой, а высохшие только недавно слёзы покатились с новой силой. Всё кончено... Всё кончено по моей вине... Из-за какой-то глупой трусости!!! И никогда... Никогда больше я его не увижу... В ушах звенело... И я знал - это осыпаются осколки моего сердца... Сердца, что так страстно раньше любило голубоглазого подростка в протезе и со смешными хвостиками... Я так и не успел сказать, что я тебя люблю... Потому что боялся. А теперь я просто не могу поверить в случившееся. Я не могу произнести эти жуткие слова: "Салли мёртв..." Всё, чем я жил, рухнуло за несколько минут... Никогда не прощу себе свою ошибку... Надо было действовать раньше... Ведь была возможность! Была!!! И не раз... А что делал я? Боялся и беспрестанно молился о спасении своей никчёмной души... А какой смысл теперь заботиться о своей душе, если жизнь отравлена и утратила смысл?.. Теперь мне остаётся лишь закрывать глаза, наполненные слезами, и вызывать в памяти смутный, но такой родной образ, тихо и обречённо шепча: - Прости меня, если сможешь, Фишер... Прости, моё голубоволосое чудо...