Сквозь одежду — сквозь кожу

      Дверь в светлую просторную комнату открылась медленно, беззвучно, уверенно. Я выпрямил спину, сидя в кремовом кожаном кресле. Это безумие… Но лучше так, чем как в последнюю сессию с ним… Его шаги подстраивали под себя биение моего сердца, нервную пульсацию крови в висках. Двумя пальцами он расстегнул единственную пуговицу темно-синего пиджака и сел в кресло напротив. Мутный дневной свет просачивался через неплотно закрытые жалюзи и покачивающимися на сквозняке полосками плясал по педантично зачесанным набок черным волосам, харизматичному бледноватому лицу, гладко выбритым щекам и волевому подбородку. Красивые блеклые губы растянулись в полуулыбке, стоило клиенту пройтись взглядом властных желто-зеленых глаз по моей узорчатой ванильной рубашке. Он будто видел меня насквозь: все эти нелепые, убогие попытки остаться эмоционально невовлеченным в одно лишь его присутствие здесь, в одном помещении со мной. В со вкусом обставленной клетке…       Без малейшего движения я смотрел в его глаза, молча. Прошлая сессия завершилась недопустимым вульгарным проявлением моей некомпетентности, соотношение власти между нами двумя не могло не пошатнуться, посему в следующие сорок минут я буду холоден, безэмоционален — профессионален, черт меня дери… Возможно ли это вообще, учитывая, что я скрываю под одеждой?..       — Добрый день, Стюарт, — чуть шире улыбнулся клиент, и от глубоких вибраций его голоса у меня холодок пробежал по спине.       — Добрый, Патрик. Как Ваше настроение сегодня?       С нерассеивающейся улыбкой он перевел помутневший взор на стрелки моих брюк. Еще на первой сессии три недели назад я заметил: он всегда так делает, погружаясь в нездоровые фантазии — и воспоминания, зачастую мало отличающиеся от первых.       — Думаю, я сбит с толку, Стюарт. Мой мир несколько… поменял полюса с нашей последней встречи.       Он поднял глаза в ожидании вопросов, но я был внимателен и нем, держа в оледеневших пальцах блокнот с простым карандашом. Он и сам знает, о чем желает рассказать; в моих словесных направлениях нет никакого смысла. Все же как непросто выдержать его проницательный взгляд…       — Похоже, я нашел способ справляться с теми желаниями, которые Вы называли «опасными».       — Прекрасно, — кивнул я. — И в чем суть этого способа?       — Это Вы, — непоколебимо ответил он. Нервный импульс едва заметно содрогнул мое тело; оставалось надеяться, что Патрик пропустил мое жалкое трепыхание, да только разве может такое быть — чтобы этот человек и что-то не подметил?..       — Теперь Вы… думаете о том, чтобы убить меня? — спросил я, не без труда поборов окаменение голосовых связок.       — Да. Но все немного иначе теперь. Раньше я мог говорить с человеком и в тот же самый момент отчетливо видеть, как сжимаю кирпич или увесистую металлическую статуэтку, затем обрушиваю удар ему на темечко либо затылок. Любил рисовать в воображении, как обеими руками душу свою секретаршу, отрывая ее от земли: ее туфли подрагивают в десятке дюймов от пола, пока я собственноручно выдавливаю из нее жизнь. Приятное чувство. Полагаю, не такое приятное, как если реализовать описанное, но все же… Однако после нашей прошлой сессии мне начали сниться иные сны, да и наяву я стал погружаться в совершенно другие фантазии — с Вашим участием.       Через глаза он пил мой страх, не отображающийся на лице никак, разве что нахлынувшей бледностью. В груди я ощущал глухую барабанную дробь, настолько частую, что рубашка колыхалась…       — И как же именно Вы представляете мое убийство?..       Патрик ответил усмешкой, обаятельно теплой, абсолютно не соответствующей атмосфере его откровений.       — Я сосредоточен в большей мере не на самом убийстве, а на том, что предшествует ему. — Расслабленно он откинулся на спинку кресла, закрыл обращенные к потолку глаза; его сильные пальцы обласкали тихо скрипнувшие подлокотники. — Я вижу, что Вы скрываете под одеждой, Стюарт. Фигурально. И буквально в том числе. Я вижу Вас на полу, лишенного всей этой фальши: бессмысленной сухой ткани, лживых, хоть и реалистичных масок. Вашу кожу стягивает тонкая красная веревка: она вжимается в Ваш торс под грудью и над ней, в двух местах тугими кольцами схватывает плечи и бедра, прижимает к последним голени. Ваши согнутые в локтях руки заведены за голову и зафиксированы под затылком сплетенным меж лопаток крупным алым узлом. Время от времени я вижу также металлическую клетку на Вашем члене. Чаще ее в моих видениях нет, но стоит мне подумать об ее отсутствии, как я в тот же миг возвращаюсь к нашей последней беседе… Скажите, Стюарт, — с по-прежнему опущенными веками улыбнулся он, — у Вас сейчас тоже встал, как в прошлый раз?       — Нет, — железно произнес я. Солгал ли я в том случае, если эрекция застала меня еще до начала сеанса и я придавил ее резинкой трусов?..       — Какая жалость… Надо думать, я Вас пугаю?       — Вам это важно? Пугать собеседника, внушать ему страх.       — Не то чтобы важно… Это приятно. Поэтому в темноте под моими веками обездвиженный веревками Вы на полу этого самого кабинета — боитесь. Вы умоляете меня остановиться и не подходить к Вам все ближе. Мольбы сменяются бессвязными отрицаниями, как только я опускаюсь рядом с Вами на корточки и сильнее натягиваю веревки: путы врезаются в нежную кожу груди — Вы надрывно стонете, роняя голову на связанные сзади, у шеи, руки, подчеркивающие Вашу беспомощность усиливающимся онемением… Обычно я долго могу Вас пытать. Полосовать Вашу кожу тонкими порезами, расцветающими невероятно быстро, за секунду. Других я бы резал медленно, неторопливо, чтобы лезвие ножа пробиралось как можно глубже, напитывалось кровью и криками, мычащими — в кляп. Но Вас я лишать голоса не хочу… С ним Вы интереснее. Ответьте, Стюарт, Вы когда-нибудь кричали во время секса?       — Патрик, — сглотнул я удушливый ком в горле, — вынужден напомнить о дистанции, которую следует поддерживать. Я — Ваш психотерапевт: Вы можете делиться мыслями, фантазиями, желаниями, чтобы мы с Вами обсудили их и их истоки. Но Вы не имеете права задавать мне личные вопросы. По сути, я — Ваш лечащий врач.       Его широкая грудь напряглась под белоснежной сорочкой, ткань двинулась в стороны, но держащиеся из последних сил пуговицы справились с натяжением. Он поднял веки так, словно достал нож из-за пояса: ледяным стальным блеском сверкнули глаза.       — И Вам комфортно, Стюарт? На условленной дистанции Вы чувствуете себя в безопасности? А удовлетворенность испытываете? Может быть, и вожделение на таком расстоянии от меня обходит Вас стороной?       — Вам хочется, чтобы я испытывал по отношению к Вам желание и страх — я понимаю. И первое, и второе в некотором смысле являет Вашу власть над ситуацией. Как и веревки в Вашей фантазии. Как и клетка на половой член в них же. Умерщвление окружающих Вас людей тоже можно отнести к проявлению власти — контроль над жизнью и смертью. Если нет возможности управлять другими людьми или неподвластными Вам вещами, Вы чувствуете себя незащищенным, верно?       Патрик уселся в кресле поудобнее, несмотря на то, что до моих слов ему было вполне комфортно в нем.       — У Вас рубашка намокла, Стюарт, — на секунду остановил он мое сердце. — Внизу, у ремня…       Неосознанно я ссутулил плечи. С начала интимного повествования Патрика я чувствовал это — вязкие капли, стекающие по моему животу с прижатой к нему головки. Этот мужчина выплеснул мне в лицо не столько смущение и стыд, сколько неоспоримые доказательства своего превосходства, своей правоты — своего присутствия под моей кожей…       — И это важно? — задал я иссушенный вопрос.       — Я вижу, что также затвердели Ваши соски, — с высокомерным оскалом продолжал он.       — Здесь холодно.       — Разве?       — У Вас поверх рубашки пиджак. У меня его нет — мне прохладно.       — А зрачки у Вас отчего расширились до размеров кошачьих? — ухмыльнулся Патрик и придвинулся вперед, царапая мое лицо пронзительным взглядом.       — Тут недостаточно светло, — вмиг нашелся я. Его немой смешок подкосил бы мне ноги, если б я стоял, но не задел решимость придерживаться профессионализма до маловероятного победного конца: — Давайте вернемся к теме незащищенности, Патрик.       — Давайте! — подозрительно охотно согласился он. — Ведь я недорассказал Вам то, что вижу…       Так вот откуда этот эмоциональный подъем… Чуть поразмяв плечи, он вытянулся по струнке с вновь плотно закрытыми глазами и отдыхающими на брюках кистями.       — …Итак… я поднимаюсь с пола. Связанного Вас я ставлю на колени: непрестанно Вы зовете меня по имени, смотрите мне в глаза снизу вверх с отчаянной мольбой — мольбой, откровенно, безнадежной. Капли крови и пота смешиваются на Вашей разгоряченной коже, скатываются к ближайшим кольцам веревки и впитываются в натянутые до треска прочные волокна. Ваша грудь ходит ходуном от частого глубокого дыхания — и именно это я намереваюсь прекратить. Даже жаль будет затыкать Вам рот: Ваш испуганный измученный голос — настоящая музыка… Обхватив Вашу голову обеими ладонями, я притягиваю ее к своему члену, и Вы послушно берете его в рот; ни на мгновение не отводите от меня расширенных, украшенных слезами глаз. Я прижимаю Вашу голову вплотную к своему телу — член проникает Вам в горло. Вы начинаете подергиваться в моих руках, Вы не можете дышать, удушье пытает Вас вместе с ужасом и осознанием неминуемой смерти. В Вас хорошо, обжигающе тепло и влажно, а содрогания всецело подчиненного мне тела отдаются бодрящей дрожью в член, до боли придавливающий Ваш язык к зубам. Ваши руки связаны за головой, путы не позволяют ногам разогнуться в коленях, саднящих из-за долгого стояния на них. Вы не способны ни пошевелиться, ни закричать, а теперь еще и думать, потому как Ваше сознание оставляет Вас. Последнее, что Вы увидите, будут мои глаза, мое лицо, Я. По Вашим щекам стекают слезы, глаза закатываются, для Вас комната погружается в непроглядный мрак. Вы умираете, став частью меня, моим продолжением… Вот только…       Его брови нахмурились неожиданно даже для него, и удивление вывело меня из ненасытной оторопи, готовой сожрать слабого человечка целиком. Мои ноги дрожали, из-за чего пришлось снять одну с другой и поставить их рядом друг с другом: так брюки меньше тряслись…       — Вот только — что? — узнал я после судорожного вдоха.       — Вот только… — разомкнул Патрик губы и устремил серьезный взор на меня. — …я не думаю, что это разумно — Вас убивать.       — А… других убивать — разумно?..       — Не неразумно уж точно. Они — результат тупой штамповки. Они повторяют друг друга, как бумажные человечки. Помнешь одного — ну и пусть, потому что других совершенно таких же вокруг — куда ни плюнь… Но отчего-то я уверен, что держать под боком уникального Вас куда проще, чем тратить после десятилетия на поиски похожего человека, которого, вероятно, не существует вовсе.       Мы на равных смотрели друг другу глаза в глаза — на равных для возможного случайного свидетеля этой части сессии; быть может, на равных и для самого Патрика именно в этот, отдельно взятый момент. Но не для меня… Ментально он высасывал из меня силы, подавлял и привязывал к себе, не говоря более ни слова. Внутри гудящей черепной коробки я сдавался — отвешивал себе пощечину, через секунду сдаваясь вновь. Погибающее сердце шумело до безрассудства, и я был готов остановить ход своих часов собственноручно, лишь бы не доставить удовольствие этому мужчине…       — Дайте угадаю, — улыбнулся он, — Вы не сближаетесь со своими клиентами. «Это неэтично», — насмешливо добавил он, усевшись в кресле как на троне.       — Верно, — с налетом грусти согласился я.       — А если я перестану пользоваться Вашими услугами?       — То станете бывшим клиентом, заводить близкие отношения с которым все так же неэтично.       — Безвыходное положение, право слово, — иронично осклабился он.       — Вам стоит думать не о том, как пересечь границу профессионального общения между нами, а об истоках Вашей фиксации на мне. Это снова разговор о власти. Я — специалист, априори стоящий на ступени выше своих клиентов — в их и только их субъективных мирах. Вы не любите, когда на горизонте появляются обстоятельства или люди «сильнее» Вас…       — И почему же я тогда хочу задушить свою секретаршу? — усомнился Патрик из-под приподнятых бровей. Все внутри у меня содрогнулось от той простоты, той легкости, с какой он это произнес…       — Вопрос к Вам, Патрик. Вы испытываете по отношению к ней злость в реальности или в Ваших фантазиях о ее умерщвлении?       — Нет, — качнул он головой, к моему удивлению.       — Раздражение?..       — Нет, Стюарт. Она… чуть было не сказал «милая», но на первой встрече мы договорились о честности, а милой я ее не ощущаю. Она обычная девушка. Она отлично выполняет свои обязанности, она привлекательная, ненавязчивая, у меня нет с ней сексуальных отношений, и иметь их с ней я не хочу. Но стоит мне увидеть ее румяное личико, как во мне пробуждается желание превратить ее в безвольную куклу, холодеющее тело, валяющееся в моих ногах. «В плоть, обращающуюся пластиком».       Меня мутило, дико кружилась голова. Я практически не ощущал собственных губ, пока еще умело управлял ими, не искажая речи:       — Вы желаете подчинения, отсутствия собственной воли у окружающих Вас людей?       — Нет. Мне все равно на окружающих меня людей, Стюарт. Я не чувствую… ничего. Мне просто нравится сама концепция убийства. Она как та единственная картина, увидеть которую ты приходишь в музей, сам еще того не зная. Я думаю, моя «картина» — Вы.       Чтобы привести себя в чувства, мне потребовалось несколько секунд, но симптомы распространяющегося по кровотоку транквилизатора никуда не делись. Казалось, я погибал лишь оттого, что разговаривал с Патриком об этом…       — И чего же Вы ждете от меня в свете того, что я — Ваша «картина»?..       Он медлил с ответом. Неожиданно оставив нагретое кресло, Патрик чувственно провел пальцами по малость замявшемуся галстуку — всего одно движение его больших, уверен, нежных рук окончательно выбило почву у меня из-под ног, у живота дрогнул член.       — Не смейте умирать, Стюарт, — бархатно отчеканил он. — Пока я Вам не разрешу.       До конца формальной сессии оставалось еще достаточно много минут, однако останавливать клиента для того, чтобы «выполнить норму», я не желал. У двери Патрик замер и оглянулся с игривой улыбкой на облизанных губах.       — Я бы мог помочь Вам с Вашей намокшей рубашкой.       — Спасибо за щедрое предложение, но я справлюсь сам…       — Как хотите… На следующей неделе я спрошу еще раз. До свидания, Стюарт…       — До… свидания… Патрик…       Он вышел так же тихо, как и вошел. Его хищническая крадучесть отныне пугала меня, ведь однажды я могу проснуться на своей кровати, будучи связанным красной веревкой… в душе умоляющим его меня убить…