гитара

      Дима подарил Игорю на новый год обычную гитару. Сочного древесного цвета — ольха, покрыта лаком, шесть струн, с обеих сторон по три колка, все на месте, а в руках такая легкая, что будто бы не гитара вовсе, а какая-то скрипка. И вроде такая ерунда — ну гитара, подумаешь, еще дарить ее полицейскому в отставке, который, кажется, кроме ловли преступников ничем не интересуется — но реакция Грома заставила Диму забыть о тех тяжелых моментах, проведенных в размышлениях на тему подарка. Игорь смотрел на инструмент, словно маленький ребенок, получивший на праздник под елкой то, что давно хотел — коньки, конструктор или щенка, а Дубину ничего не оставалось, кроме как с умилением разглядывать эту картину.       И плевать было, что Дима ни черта не разбирается ни в подарках, ни в гитарах, плевать, во сколько раз он переплатил за этот, вроде бы, абсолютно глупый инструмент — плевать, как долго и нудно обматывал гитару подарочной бумагой и навязывать на гриф нелепый красный бант, будто Игорь не сможет понять по форме, что внутри. Он уже не думал о том, как намучился, потому что искренняя радость и сияющие глаза человека напротив абсолютно и полностью окупили все эти страдания. Дима наклонил голову набок и расплылся в улыбке — он так редко видел Игоря счастливым, но очень хотел, чтобы Гром пребывал в таком состоянии значительно чаще. — Дима, — наконец-то выдохнул Игорь. Он быстро улыбнулся и протер ладонью шею. — Спасибо тебе огромное, но… Как ты догадался? Я ведь тебе не рассказывал об этом. — Мы с Сашей недавно пересекались, — пожал плечами Дима. — С Сашей? — удивленно спросил Гром, не выпуская из рук свой подарок. Дубин покачал головой. — Да, с Сашей Филипенко… — пояснил он, поднимая глаза на Игоря. — Она была проездом в Санкт-Петербурге, выловила меня в «Райдо», представляешь? Посидели с ней, поболтали. Сколько лет, сколько зим… — Ну-ну, и что она? Как? — Игорь был рад слышать, что Дима и Саша недавно виделись. Приятно встречать старых знакомых, тем более тех немногих, оставшихся в живых после похищения Разумовского… Гром быстро переключился со страшных воспоминаний на разговор. — Все хорошо. Привет тебе передавала, кстати, — Дима как-то грустно улыбнулся, опуская взгляд в пол. — Про тебя много говорила. Вот и рассказала мне, что вы в студенческие годы часто на природу выбирались, ты гитару брал, сидели у костра — ты играл, она пела, — Дубин представил себе эту картину и попытался вмечтать туда себя. Ему тоже очень хотелось оказаться в такой теплой и уютной атмосфере, да только все всегда гуляли парами, а Дима — один. Не с кем ему было делить лучшие годы своей жизни. Однако сейчас Дубин чувствовал, что в данный конкретный момент он действительно счастлив, хоть и немного напряжен. Он провел пальцами по корпусу гитары. — Старая, говорит, она у тебя была. Дедовская. Поцарапанная, потрескавшаяся и струны у нее одной не было. А ты, говорит, как на службу поступил, так и забросил играть. И на кой тебе новая нужна была? — Я поэтому тебе про это и не говорил, — заключил Игорь. — А сейчас смотрю на нее, пальцы сами к струнам тянутся.       Дима глухо, но от души, рассмеялся. Ему было даже представить странно сочетание Игоря и музыки: он такой грубый и серьезный, а гитара поет нежно и наивно, Гром ее так аккуратно задевает, так трепетно касается струн, словно имеет дело не с инструментом, а с живым существом, которое пострадает от любого резкого движения. — Сыграй мне! — попросил Дима с воодушевлением, выпрямляя спину и устраиваясь на диване поудобнее. Игорь с улыбкой вздохнул, поджимая гитару к себе и проводя ладонью по всем струнам сразу. Дима нашел в складке дивана пульт и выключил, чтобы не мешал, приглушенно болтающий неподалеку телевизор. Перед этим Игорь успел поймать взглядом кадр из ящика. Не удивительно, что шла там именно «Ирония судьбы» — весь день тридцать первого декабря ее крутят по всем федеральным каналам.       Игорь начал играть. Руки помнили расположение каждого аккорда, знали, как и где нужно надавить, чтобы создать из набора звуков настоящую музыку. Он, кажется, совсем без напряжения и раздумий, чисто интуитивно или на мышечной памяти, касался струн — к грифу прижимал лад за ладом. С первой ноты ненавязчивую мелодию можно было безошибочно узнать, и Дима практически сразу захихикал в ладошку.       Игорь на мгновение остановился, поднял смеющийся взгляд на Дубина и, дождавшись пока эхо от последней пульсирующей струны затихнет, продолжил. — Если у вас нету дома, пожары ему не страшны, — Гром медленно пропел первую строчку. Дима уже не хихикал и убрал руки от лица. Теперь он с теплой улыбкой и каким-то восхищением следил за Игорем. — И жена не уйдёт к другому, если у вас, если у вас, если у вас нет жены... Нету жены!       Дима был словно заворожен всем происходящим. Он слушал голос Грома и понимал, что не ожидал такого идеального дуэта человека и инструмента — эти двое были, словно, созданы друг для друга. Игорь, оказывается, совсем не дурно пел и вместе с пением гитары, вместе со строчками песни, которые у всех с детства ассоциируются с новым годом, создавалась настоящая атмосфера праздника. У потолка в приглушенной комнате игриво сверкала гирлянда, переливаясь разными цветами, на наряженной елке стеклянные шарики мягко шуршали о пушистую мишуру.       А Игорь пел. И кроме него для Димы не существовало ничего. — Если у вас нет собаки, её не отравит сосед. И с другом не будет драки, если у вас, если у вас, если у вас друга нет. Друга нет! — Игорь может играть и не смотря на инструмент, поэтому все чаще поднимает глаза на Диму, а тот теперь все чаще свой взгляд смущенно отводит. — Оркестр гремит басами, трубач выдувает медь! Думайте сами, решайте сами — иметь или не иметь? Иметь или не иметь...       Дубин вдруг ярко представляет себе эту самую сцену из советской новогодней комедии и чувствует, словно сам является ее персонажем. Вот и Лукашин — сидит напротив — что он здесь забыл? Почему главный праздник страны решил отметить именно в компании Димы? Зачем ему это нужно? Дубин шмыгает носом и как-то грустно усмехается, так тихо, что Гром этого даже не замечает. Его, наверное, тоже выслали сюда случайным самолетом. И быть его здесь, пожалуй, сейчас не должно.       Когда Дима предложил Игорю отмечать новый год вместе, он совсем не надеялся получить положительный ответ. Больше того, Гром воспринял эту идею как-то с облегчением, будто ждал, что Дима осмелится пойти на этот шаг. "И чего ты этим добился?" — рассуждал Дубин, слушая отступление после припева к куплету, которое уже должно было подойти к концу. "Позвал его, чтобы еще больше нагрузиться этими мыслями? Чтобы и себе, и ему испортить праздник? Кому ты нужен, Дима?". Да, правда, кому? А ему так хотелось верить, что он нужен именно Игорю — идеальному незнакомцу, которого волей судьбы занесло в эту питерскую однушку. — Если у вас нету тёти, то вам её не потерять... — Гром заметил, что Дима погружен в тягостные раздумья и уже толком его не слушает. Игорь немного напрягся, подумав, что у Дубина что-то случилось, и он молчит об этом, но очень сильно хочет рассказать. И лицо у него такое, будто умер кто-то или очень сильно заболел. Гром выпрямился и на выдохе продолжил свою песню. — И если вы не живёте, то вам и не, то вам и не, то вам и не умирать, — Игорь последний раз провел пальцами по струнам и уже даже не пропел, а просто проговорил: — Не умирать.       Когда музыка затихла, повисла напряженная тишина. Гром поджал губы и решил, что Дима не собирается ничего ему говорить, поэтому хотел прервать это неловкое молчание и допеть последний припев, чтобы закончить песню. Он сделал глубокий вдох, снова поднес руку к струнам и уже собирался начать, но Дима его остановил. — Игорь! — воскликнул он, хватая его за руку. Тот хотел было по инерции выхватить ее обратно, но не стал. Свободной рукой он аккуратно уложил гитару на пол, покрытый ковром с густым ворсом. Сам же обратился к Дубину. — Что случилось? — действительно не в силах понять, что беспокоит Диму, прошептал Гром. Тот пододвинулся к нему поближе. Он долго вздыхал и охал, не зная, с чего правильнее начать, но все-таки начал — непонятно с чего! — и последующие слова сами собой начали собираться в предложения. — У нас за эти несколько лет произошло столько всего, сколько у нормальных людей и за всю жизнь не происходит. Я, знаешь, я обычно совсем об этом не думаю — я стараюсь не вспоминать — а сегодня, почему-то, не могу от этого избавится. Оно все время в моей голове: все эти крики и просьбы о помощи, и то, как мы хоронили самых близких людей, и как тебя отстранили и упекли в психушку... — Дима весь ссутулился и сжался, словно от ударов, не выпуская из своей ладони руку Грома. Тот внимательно слушал каждое его слово и молчал. — И я думаю... Ты так много страдал, что... — Дима быстро сбился с мысли (или специально решил не продолжать), фыркнул в сторону от смятения и тут же заговорил о другом: — Знаешь, я помню тебя в свой первый день на работе — энергичного, веселого, такого, каким должен быть настоящий полицейский! Помню, как мы с судмедэкспертами осматривали сгоревший труп, а ты с улыбкой предлагал мне шаурму. Меня чуть не вырвало... — Дубин уже почти плакал. От последних его слов Игорь растрогано улыбнулся и закрыл глаза, вспоминая то, как они работали вместе и как им было тогда хорошо. — Ты при мне всегда стараешься казаться счастливым, словно ничего этого и не было. А без меня ты совсем другой. Ты курить стал в два раза больше. Ты... — Дима, — прервал его Гром. Тот от неожиданности поднял на него глаза и пару раз моргнул мокрыми ресницами. — Я не притворяюсь счастливым рядом с тобой, мне действительно хорошо. Мне тоже, бывает, не хватает твоей улыбки, твоего искреннего смеха... Мы через все это вместе прошли и остались друг у друга совсем одни. Я здесь и сейчас, потому что я этого хочу, а не потому что... — Дима не дал ему договорить. Он зажмурился и быстро прикоснулся своими губами к его, но почти сразу оторвался. Это длилось не больше секунды, так что и поцелуем-то такую глупость было сложно назвать. И Дубин мигом отвернулся — на щеках тут же проступил пунцовый румянец. Он прикусил себя за указательный палец и даже не представлял, как сейчас будет оправдываться. Дима даже себе не мог объяснить, зачем он это сделал. Неужели не мог спокойно жить и не лезть к Игорю? Как бы ему не хотелось... Дубину собственный поступок казался крайне эгоистичным, а помимо всего прочего и крайне бездумным.       Игорь, в свою очередь, ничего не понял, потому что был слишком удивлен и обезоружен. От Димы он мог ожидать, что угодно — но такое... Игорь, не моргая, смотрел в одну точку и боялся даже лишний вдох сделать. Неплохим вопросом сейчас было бы "Зачем ты меня поцеловал?", но в то же время и очень глупым — люди по одной причине так делают. Поэтому Гром избрал тактику загадочного молчания, ожидая, что Дубин первый начнет говорить. — Все-все-все... — наконец-то прошептал Дима самому себе и обернулся. — Прости меня, Игорь, пожалуйста, ради Бога, Игорь... Я такой тупой, Господи, я... Я не должен был так делать и больше не буду, только ты не подумай ничего, ладно? Не оставляй меня, пожалуйста, Игорь. Я не выдержал, я забылся, думал, новый год — сказка, чудеса, все дела, а сделал только хуже! Игорь, я... — он перестал тараторить, сделал глубокий вдох, смахнул с щеки слезу и медленно по слогам произнес: — Я тебя люблю?.. — это звучало то ли как вопрос, то ли как утверждение — Дима, пожалуй, и сам не понял. Сердце дико билось, а в мыслях он ликовал, что наконец-то сумел признаться. Давно пора было.       Игорь протянул нечто вроде неразборчивого "хорошо" и медленно покивал в ответ. Он был растерян и не знал, что делать, как правильно поступать? Впервые в жизни, он чувствовал себя настолько неуютно, что хотел провалиться под землю. Но говорят, все, что происходит — происходит правильно и к лучшему. Особенно в новогоднюю ночь. И это Димино признание в любви... Неужели все это взаправду? Игорь понимал, что теперь уже не хочет, чтобы ему это все просто послышалось. — А теперь давай-ка, — Игорь немного разгрузился, отошел от ситуации, и словно к чему-то подготовился, — по-новой, но нормально, — Дубин выдохнул и понял, что из произнесенного им пламенного опуса минут пять назад Игорь ничего не понял. — Имею в виду, что... — Дима хотел попробовать объяснить все свои чувства проще и понятней, никуда не спеша, но Игорь протер переносицу и грустно усмехнулся. — Я говорил не про это... — Гром потянулся к нему, оставляя между их лицами считанные миллиметры. Он чувствовал сбитое дыхание Димы на своих губах, ощущал, как того изнутри от этого всего разрывает — пожалуй, такого себе Дубин никак не мог представить. Он быстро сориентировался и поцеловал Игоря, робко кладя свою ладонь ему на шею. У Грома от пения губы совсем пересохли, а у Димы, наоборот, они были алыми и влажными, потому что последние несколько минут он яростно кусал их и облизывал. Поцелуй все равно получился каким-то детским и скомканным, но однозначно лучше, чем в первый раз. Дима отстранился и крепко обнял Грома, прижимаясь щекой к его виску — он боялся смотреть в его глаза. Не хотел думать, что заставило Игоря так поступить. — Дима, если ты хочешь... Давай попробуем, — прошептал Гром, понимая, что этими словами переступает через себя. Где-то глубоко в душе у него визжала сигнализация, он понимал, что не должен так поступать и, скорее всего, не сможет быть таким — не сможет влиться в ту самую жизнь, которую Дима себе придумал. Гром не хотел давать ему ложные надежды, но его и самого в каком-то смысле тянуло к Дубину. Будет смешно, если у них все получится. Игорю, по крайней мере, точно.       Дима уже ни о чем не думал, совсем не переживал и произошедшее подавило даже страшные воспоминания из прошлого. Сейчас он просто обнимал Игоря за шею и не хотел никуда отпускать. За окном сквозь густую метель просвечивали яркие вспышки фейерверков, слышались восторженные возгласы людей, гудки автомобилей, а минутная стрелка на настенных часах лениво переползла за полночь.       И это Дима Игорю не гитару подарил — он подарил ему шанс снова стать счастливым.