А что под снегом?

Он бежал так, как не бегал еще никогда и нигде. Из домика на дереве он просто вылетел, как сраная пуля. А сейчас нёсся по бескрайнему пригороду, как будто от этого зависела его жизнь. Сала нельзя было назвать спортсменом, но сейчас это его не особо ебало. Он чувствовал, как скрипят мышцы его ног, как отказываются работать стопы, как все быстрее и быстрее разгоняет кровь сердце, повышая температуру тела. Это так контрастировало с внешним холодом. Салу было похуй, что он бежал, в общем-то, в одних дырявых джинсах, тоненькой водолазке и кедах по плотному слою снега; и белая крупа, ко всему прочему, все еще падала, накладываясь на старую наледь свежим слоем. Ларри умер. Этот конченый уебок покончил жизнь самоубийством. Сал даже не знал, чего в нем было больше: отчаяния, ненависти или любви. Возможно, все эти чувства разом смешались в один диссонансный комок, который резал по живому, подобно оркестру музыкантов, не умеющих играть. Дерьмовое чувство. Он все еще плохо осознавал, что происходит, но бежал изо всех сил: подальше от апартаментов Эддисона, подальше от мира, который отвернулся от него и его чувств. Снег сочился сквозь дырявую вискозную ткань, и ноги немели. Горло горело, нос переставал дышать, а свежий воздух еле-еле проникал через все эти преграды. Маска не чувствует холода, протезированный глаз — тоже. Сал зачем-то прямо на бегу сорвал эту треклятую бандуру, чуть не порвав драгоценные ремни.  — Да похуй на это! Нахуй это все! — в безысходности заорал Сал куда-то в сторону приближающегося леса. Вот блядь, он споткнулся. Изувеченное шрамами нежное лицо коснулось мягкого снега. Холодно. Горячо? Он так и не понял, обожгло его или приморозило, но в любом случае было не очень-то кайфово. Даже не так. Было максимально дерьмово. Но вот его блядский правый глаз все еще ничего не чувствовал. Почему у него протез на глазу, а не на сердце? Так он мог бы принять смерть Ларри. И будь то Эш или Тодд, Салу не было бы так хуево. Да, эгоистично, и глупо. Да, Сал заботится сейчас только о себе. Потому что, твою мать, удар пришелся именно на его личное пространство. — Не хочу, — шептал он посиневшими губами. Чего именно он не хочет — умирать или жить — он не уточнил ни для себя, ни для собеседника-леса, которому все еще роптал что-то, пытаясь успокоиться. Снег морозным пламенем обуял его тощую фигурку. Свежие хлопья все падали и падали, уже припорошив мягкие нежно-голубые волосы, уже покрыв тонким слоем и черный свитер, и красные джинсы с прорезями на острых коленках. У Сала кружилась голова и горело тело. Он понял, что больше не может шевелиться, что руки, обнявшие худосочные ноги, намертво примерзли. Нос он тоже не чувствовал уже давно, но пытался дышать из последних сил, как будто цепляясь за лишние секунды жизни.  — Ну и пиздец, — прошептал Сал и понял, что языком шевелить у него тоже больше не выходит. Он умирал. Так глупо и нелепо — из-за собственной ебучей эмоции. Он разобиделся, как девчонка, из-за смерти Ларри и решил прыгнуть в эту пропасть следом за ним. Собрав всю свою волю в кулак, Сал улыбнулся: Ларри же написал, что ждет его на той стороне. Ну вот, он скоро и прибудет туда первым рейсом. И пусть этот патлач с родинкой под глазом только попробует спизднуть что-нибудь своим поганым ртом. Сал прикрывает глаза и видит силуэт Ларри, который возмущенно крутит пальцем у виска. Призрак? Да хуй его знает. Пусть лучше поможет ему подняться, идиот.