мне нечем дышать

Нихуя Чонгуку не надо — ни власть, которую ему пытается дать отец, ни деньги, ни шлюхи, пусть и достаточно умелые; только пара — умножаем на пять — сигарет в кармане, бутылочка виски и Тэхён, которого он втрахивает в простыни цвета венозной крови 24/7. В этом мальчишке идеально всё — от ума вплоть до шикарной задницы внешности. Тэхён ему адреналин в кровь пускает лишь своим присутствием. Тэхён ради него около часа по утрам тратит, лишь бы скрыть синяки от пальцев на шее. Тэхён терпит ноющую боль в своём теле круглые сутки. Тэхён знает, что Чонгук его любит так же, как и ненавидит. Тэхён вроде и не против. Чонгук знает, какие страдания приносит своему мальчику каждой ночью. Чонгук знает, что так же приносит и нескончаемое удовольствие. Чонгук понимает, что рано или поздно убьёт Тэхёна одной прекрасной ночью, стоит только руки на его шее задержать дольше положенного. Чонгук ничего не может поделать с этим желанием подчинить себе, играть Тэхёном, как куклой, ломать медленно и искусно. Он иначе не может. Тэхён, кажется, тоже.

Зависимость.

Открытое нараспашку окно впускает морозный воздух, пахнущий приятной свежестью. Он обволакивает шёлковые простыни, охлаждает кофе, стоящий на подоконнике и взъерошивает резким порывом ветра красные волосы парня, что сидит у окна и смотрит на ночные огни города. Скоро Рождество, а настроения никакого. Тэхён не знает, почему так, однако, в последнее время тоска накатывает всё чаще. Вероятно, это из-за простуды, что он подхватил недавно и сидит теперь дома, а может из-за Чонгука, которого стало не хватать и хватать одновременно. Хочет его, но и бесится при его присутствии. Что-то идёт не так. В очередной раз подумав о своём парне, он слышит, как открывается входная дверь и впускает полусонное тело в холодную квартиру. Слышит, как Чонгук снимает обувь, со психу кинув куда-то в угол, вешает куртку на плечики и пихает в набитый одеждой шкаф в прихожей. С каждым его шагом к комнате, где у открытого окна сидит Тэхён, последний чувствует, как начинают покалывать синяки на теле, будто чувствуя, что сегодня вновь придётся несладко. Чонгук входит в комнату, морщится на открытое окно и холод, витающий в воздухе, впитавшийся во все поверхности и смотрит на сгорбившуюся, совсем не шевелящуюся фигуру в шёлковом халате. Сон как рукой снимает. Тэхёна ему сейчас хочется убить. Он подлетает к окну, с грохотом его захлопывает и дёргает ручку вниз, защёлкивая на замок: кружка с кофе улетает за пределы, разбиваясь вдребезги на асфальте. Сидящий так и не шевелится. А Чонгука кроет от злости. Он хватает Тэхёна за плечи и поднимает со стула так легко, будто тот ничего и не весит толком и встряхивает: Тэхён лишь смотрит насквозь, словно и не видит перед собой парня. Чонгук через тонкую шёлковую ткань чувствует, насколько ледяная у того кожа, на лицо смотрит и синие губы видит: сразу хочется их в алый окрасить, разодрать в кровь, да так, чтобы притронуться к ним доставляло тому адскую боль. — Какого хуя ты творишь? — повышает голос Чонгук, сжимая чужие предплечья до синяков. Тэхёну не привыкать. — Сдохнуть захотел? — И так сдохну, так почему бы не ускорить этот момент, — язвит в ответ, знает, что за такие слова никто его по головке не погладит; разобьёт её об прикроватную тумбочку — пожалуйста. В чонгуковых глазах дыра чёрная, там утонуть — раз плюнуть. Тэхён этих глаз боится. В такие моменты они всепоглощающей злобой наливаются, безудержной яростью. Тэхён буквально видит, как там огонь вспыхивает — дотронься и сгоришь, сдохнешь. Он только недавно начал понимать, что лучше на тот свет отправиться, таблеток наглотавшись, или прыгнув с моста в реку Хан, но не так. Постоянно думает, — а может уйти? «Не отпущу», — набатом в голове звучит чонгуков голос. Он эту фразу всегда повторяет при каждом удобном и не очень, случае. Когда Тэхён с единственным другом гулять собирается; когда с их общей работы (где Чон — ген. директор, а Ким — его секретарь) Тэхён уйти хочет, потому что резко стало плохо; когда утром, в обнимку проснувшись, Тэхён выбраться из одеяла пытается, из чужого кольца рук, змеёй опутав тело, потому что нечем дышать. Раньше фраза «мне нечем дышать», в постели практически ничего не значила, хоть он и буквально дышать не мог, а сейчас она не только в постели: дома на кухне, в ванной, на улице, идя с Чоном под руку, на работе. Сейчас он душит не руками — присутствием. Чонгук без своего кинка обходится уже две недели. Тэхён в постели дышит. Пока. — Так давай, я помогу. С этими словами Чонгук хватает парня за горло и бросает спиной на кровать. Тэхён не сопротивляется ни телом, ни сознанием. Ждал, может? Очевидно, что так. Соскучился. Вся ненужная одежда оказывается на полу, стены заранее молятся, чтобы не так громко, а кровать, чтобы не так сильно, вот только с каждым разом всё громче, насыщеннее, жёстче. Чонгук меры не знает, а Тэхёну тупо плевать. Воздух звенит от нарастающего напряжения, когда Чонгук резко входит в неподготовленное тело и его обладатель, выгнувшись кошкой до еле слышного хруста позвоночника, в голос кричит от боли. Сегодня Чонгук будет жесток, как никогда. Он закидывает чужие ноги себе на плечи и трахает, долбя в аккурат по простате. Тэхёну больше не холодно. С него горячий пот градом льёт, поясница напрягается на весу, щиколотки от каждого толчка на чужие плечи давят, только Чонгук не чувствует нихрена. Он свой голод утоляет, вкушает как воду из самого вкусного источника, но чувствует, что недостаточно. Руки грубо поднимаются с бёдер, оставляя синяки на песочной коже и мягко ложатся на шею под подбородок, постепенно сжимая. Тэхён начинает медленно задыхаться. Лицо легко багровеет, губы приоткрываются и из горла выходит только хрип, вместо такой желаемой фразы «мне нечем дышать»; пульс учащается, а из глаз брызгают слёзы, что скатываются по вискам и впитываются в подушку. Ощущения нереальные, чувства обостряются: своеобразный усилитель вкуса. Тело под Чонгуком содрогается в диком оргазме и Тэхён кончает, пачкая каждому животы, но Чонгук не останавливается, продолжает, смотрит со вспышками в глазах, и одну руку с шеи убирает, другую чуть ослабив: Тэхён всё ещё не может дышать. Его тело после оргазма дрожит, судорога не спадает, потому что по комку нервов всё так же бьют головкой члена и это возбуждает вновь и вновь. Чонгук темп ускоряет, зубы до скрежета стискивая, а на чужой щиколотке оставляя полумесяцы от ногтей. Он запрокидывает голову назад, но, почувствовав скорую разрядку, делает то, чего Тэхён всегда боится — убирает свою руку с шеи и, не дав ему глотнуть воздуха, вгрызается в чужие губы сумасшедшим поцелуем, раздирая их в кровь. Тэхён не целует в ответ — нет сил; единственное, что хочется — дышать, а Чон не позволяет, как мясо чужие губы жуёт, тёплой кровью упивается. Он отстраняется, со стоном всадив до упора, и кончает внутрь, блаженно растягиваясь в улыбке оскале, а Тэхён заходится в сильном кашле после удушения. Обессиленно скинув ноги, он отталкивает Чонгука от себя, заставляя выйти из своего тела и чувствует, как по бедру из ануса стекает горячая сперма с кровью, обжигая кожу. Он тяжело дышит, в припадке хватая желанный воздух, дающий жизнь. Чонгук, при виде такого Тэхёна, хочет больше, жёстче. Видит, как у того по подбородку из кровавых губ стекает кровь, и её хочется слизать, распробовать, как изумительное блюдо шеф-повара из их любимого ресторана, куда он и отвезёт завтра своего мальчика. А пока, нужно насладиться вдоволь, на этот раз, доставив удовольствие не только себе. Он тянется к нему, безмолвно припадает губами к разгорячённой потной коже, собирая солоноватость, прикусывает поочерёдно чересчур чувствительные соски и всасывает кожу на шее, оставляя багровые, налитые кровью, засосы, намекая всем, кто на его мальчика не так посмотрит, что он только его — Чон Чонгука. Тэхён приглушённо стонет, старается успокоить сбитое к чертям дыхание, но с каждыми действиями Чонгука, сделать это всё сложнее. Тот его резко переворачивает на живот и ставит колено-локтевую, мягко ведя ладонями по липкой от пота коже. Тэхён лбом утыкается в подушку, мысленно готовится ко второму заходу и дышитдышитдышит. У него внизу живота от этих прикосновений стягивается возбуждающий узел, а член вновь наливается кровью. Приятно. Его подбрасывает, когда Чонгук большим пальцем надавливает на растраханный проход, после, ведёт языком по окружности сфинктера. Головокружительные ощущения накрывают с головой и больше, бит сердца учащается под стать ремиксу трэка для клубных танцев, а в голове сплошной туман. Тэ поджимается, пальцами цепляется в подушку и гортанно стонет, а чужой язык творит нереальное: делает фрикции внутри, давит на стенки и причмокивает пошло, будто это не римминг с его спермой и тэхёновой кровью, а трубочка со сладкой сгущёнкой. А Тэхёна кроет от переизбытка чувств и эмоций. Содрогнувшись, он больше прежнего изливается на шёлковую простынь, — с которой постоянно пытались съехать колени — так и не прикоснувшись к себе. Если бы не руки, крепко держащие бёдра — он бы упал, распластавшись на постели амёбой. А Чонгук, пару раз ещё толкнувшись в горячее нутро и мазнув языком, отстраняется, облизнув свои испачканные губы. Ему бы продолжить, но сегодня с Тэхёна достаточно, это видно. Он просто никакой валится на постель, прилипая к простыням и обмякает, становясь как желе. Чонгук нагой встаёт с кровати, подходит к куртке и, взяв там сигареты с зажигалкой, отходит к окну. Сейчас он выкурит парочку, вдохнёт свежий воздух из чуть приоткрытого окна и, после, отнесёт Тэхёна в душ: сам своего мальчика будет отмывать, синяки поцелуями покрывать и кровавые раны зализывать, а через пару дней их вскроет ножом и будет ковырять внутри, доставляя тому дичайшую боль, граничащую с желанием умереть. Он оборачивается, смотря за плечо, и видит, как Тэхён мирно сопит, даже не укрывшись. Внутри вновь просыпается что-то необузданное, странное.

Чонгук так сильно любит Тэхёна. Но почему так же сильно и ненавидит?