Праведный лицемер

Одна эта добрая улыбка совершенно сломала меня, лишила воли и похоронила. Осаму Дадзай.

Прекрасные цветы, смоченные в лицемерии. Кол провел достаточно времени в школе, чтобы видеть их, по одному, в каждом глазном яблоке. Они смеялись. Они игрались. Они шутили. Они били. А Кол смотрел. Он видел каждую из этих стадий; наблюдал, как веселый новенький превращается из человека в изгоя. Как расцветают багровым синяки за «не поднятую ручку» или как старшие ученики избивают младших за то, что в карманах было недостаточно денег на обед. Эти люди, эти чертовы люди всегда улыбались самой светлой из доступных улыбок и носили почетные значки учеников школы «Хайер». И он знал, что если они улыбались, это не было хорошо. И если они протягивали руки и предлагали пойти с ними, это было сигналом бежать. Потому что если ты доверишься им, если расслабишься хоть на секунду и допустишь такую глупую мысль как «стать друзьями», они уничтожат тебя. Забьют до желто-фиолетовых гематом, до кровоизлияния в глазах, а затем бросят так же, как бездарно бросает ветер листья наземь — дешево, грубо и вульгарно. Без единого цента собственного достоинства. Никто по правде не хотел ни с кем дружить. Эти названные «группы поддержки» и клубы по интересам носили лишь один характер — показать взрослым, что все не так плохо. Что второго Колумбайна можно избежать, если взрослые дадут достаточно личного пространства ученикам и не станут лезть в их дела. Но все это было ложью. Именно поэтому, когда месяц назад объявили о смертях студентов школы, никто не удивился. Да, они испугались, они бились в истерике, но каждый из них в глубине души это знал — они заслужили. — Знаешь, думаю, года через два здесь никого не останется. Тот, кто произнес это, тяжело плюхнулся на стоящий впереди стул и утер ладонью пот со лба. Этим человеком был его брат, и Кол готов поклясться, что никогда еще не видел столько веселья в его глазах, как за время обучения в этой школе. Клаусу нравилось все — начиная от второсортных сплетен, которые даже никогда не являлись правдой, и заканчивая странными убийствами, о которых Клаус нередко любил напоминать и двусмысленно смотрел на младшего брата, на что он всегда пожимал плечами и делал вид, будто ничего не заметил. — К счастью, мы отсюда уже выпустимся. Клаус засмеялся. Кол не был уверен, почему тот это сделал: из-за слабой веры, что отсюда они выйдут живыми, или по той причине, что умрут они раньше, чем смогут это сделать вообще. В любом случае, он не был бы против ни одного из этих вариантов. Его внимание отвлек возглас из коридора: «Эй, клоун!». Кол заметил, как это заинтересовало брата, и что, скорее всего, это было обращено непосредственно к нему. Поэтому, когда Клаус рывком соскочил со стула и направился в сторону выхода, Кол смог только закатить глаза и раздраженно выдохнуть: Клаус был единственным человеком, кому оскорбления приносили неподдельное удовольствие (и лишний повод «пойти потолковать»). Ближе к вечеру он думал об этом. Он накидывал футболку. Надевал наушники. Он скользил рукой по шерсти кота и думал: «Боже, а ты и правда здесь?» Он задавал этот вопрос снова, плавным движением оглаживая кончиком ножа вспоротый затылок парня. Мог ли он быть прямо здесь, с ним рядом, когда жизнь медленно вытекала из человека; когда одно из самых красочных ее проявлений покоилась на его руках в виде вязкой темной крови. Этот парень, ученик десятого или девятого класса, оседал, ниже и ниже, пока грузное тело с глухим стуком окончательно не валилось наземь, к его ногам. Кол подумал, как это, должно быть, отвратительно — преклонять колено. Он долго смотрел на блестевшую кровь на ладони: как она переливалась и лениво скатывалась с пальцев, затекая за рукав; и как еще более неохотно он садился на корточки и принимался вычерчивать «лик святых» по грязному асфальту, мешая остатки дождя с кровью. Грязный, испачканный, тот лежал неподвижно среди мусора, но сам больше таковым не являлся. Лик — чтобы очистить его смерть, чтобы превознести то, что нельзя было возместить при жизни. Когда круг был закончен, Кол поднялся, чтобы посмотреть на проделанную работу. Она была хороша — ему нравилось, как он мог делать это: словно обладая божьим даром, он превращал недостойных в святых и даровал им имя — «Праведный лицемер». Потому что все они, все заслуживали умереть. И когда в классе спрашивали, почему Джейсон не пришел, почему его вещи второй день в школе, Кол, как и остальные, пожимал плечами и отводил взгляд. И только вероломная улыбка Клауса, тлеющая на губах, служила напоминанием о правде; правде, которую в этой школе никто не любил. — Завтра полиция будет опрашивать учеников, — сказал как бы невзначай их одноклассник во вторник, когда они стояли втроем и курили у лестницы, ведущей на крышу. Она, конечно же, была закрыта, а Клаус, конечно же, был слишком ленив, чтобы спуститься на улицу. — И кстати, здесь нельзя курить. — Да? Вот это жалость, — невнятно произнес Клаус, зажав сигарету меж губ и ощупывая карманы в поисках зажигалки. Одноклассник был настолько против нарушения правил, что услужливо достал свою и помог поджечь; в его доброжелательности никто не сомневался, потому как именно он через пару минут будет стоять, оттолкнутый учителем в сторону, и незаметно снимать на телефон крики насчет: «Быстро к директору, мистер Майклсон! В школе нельзя курить!» — И что они надеются у нас найти? — спросил Кол. — Друзей убитых, вероятно, — будничным тоном ответил Майкл и продолжил, пожимая плечами. — Или насколько ты сладко спишь, пока убийца мочит бедных детишек. — А ты не боишься быть следующим? — Ну, пока убийца выбирает кого грохнуть, я выбираю между Мартин и Стюарт. — Черт, Майкл. — Черт, Кол? — МИСТЕР МАЙКЛСОН. — Черт, это за мной, — сказал Клаус с видом абсолютно беспечного и спокойного человека, и почти успел потушить сигарету, но она погасилась на несколько секунд раньше ветром прибежавшего учителя, которая тут же схватил того за руку и повела вниз, к директору. И Клаусу это было как раз — около кабинета располагается мусорка, а ему было слишком скучно спускаться одному. «Но с такой прекрасной дамой это легче», — резонно подметил Клаус, за что получил несильную оплеуху от преподавателя и с довольным видом последовал вниз. Когда полицейские спросили, был ли он хорошим другом Уилла Блоссома, Кол ответил, что да, конечно, разумеется. — Мы были настолько близки, — придвинувшись, вкрадчиво произнес, — что трахались каждую среду. Но не волнуйтесь! — тут же заверил он. — Мамочка была в курсе. После этого его не только сопроводил до двери, но и деликатно сказали больше не приходить. Дверь захлопнулась быстрее, чем он смог обещать это. Поэтому, довольный, уже в час дня он был совершенно свободен для прогула школы и многих других бесполезных дел, названия которым придумать еще не успел. Этот сплетник Майкл перехватил его на третьей ступеньке у выхода и десятом обещании убить себя и всех вокруг. Держа в руках потрепанный фотоаппарат, парень с воодушевлением рассказывал, что обнаружил адрес мисс "Вечерний бал" и что с удовольствием поделится этим секретом за десять долларов. «А еще она хорошенькая, когда без юбки. Я в окне видел», — добавил он. Десять долларов — это недостаточно для девушки, но вполне хватит на возмещение морального ущерба, если Кол проломит череп ему прямо сейчас. Но Кол — неконфликтный мальчик. Поэтому пока Майкл продает информацию за десять, он купит новый нож за семь, который будет смотреться в плоти гораздо красивее, чем какая-то мисс без юбки. «Впрочем, — думает он, — нож и за шесть неплох». Когда Кол приходит домой, здесь тихо. Он находит тишину на кухне, в ванной, в комнате. Он находит ее еще в двух комнатах, прежде чем с досадой хлопает себя по лбу — ну, конечно! — и обнаруживает ее в себе. Да, в этом все дело: дома никто никому нужен, и если ты будешь шуметь, если ты будешь врубать колонки на полную и кричать до изнеможения, всем будет плевать. Потому что никто из членов семьи не хочет здесь находиться (и не находиться вообще). Его мать — благородная женщина. И если он говорит «благородная», он действительно имеет это в виду, потому что только она (устроив истерику, закатив глаза, вымученно выдохнув) согласилась (скрипя зубами) взять детей при разводе к себе. Отцу по большей части было плевать настолько, что его едва затащили в суд вообще. Он (брыкался, отнекивался, притворялся больным) совершенно не хотел (прятался, кричал, отмалчивался) принимать в этом участие (агрессировал). Поэтому, когда его мать сказала это, судья был тем, кто выдохнул с облегчением больше всех. «Дети должны жить в заботе и любви», — сказали не отец или мать, а именно он, этот мужчина с седыми волосами и теперь уже уставшим взглядом, словно убеждал не столько их, сколько себя в правильности решения суда. — Или хотя бы жить, — наклонившись, тихо сказал ему на ухо Клаус. Кол же подумал, что с такими родителями не надо жить вообще. Но все обернулось довольно неплохо, не считая ежевечерних истерик по поводу «зачем я, нахрен, вас взяла». К счастью, телевизор был слишком громок, а мать недостаточно терпелива, чтобы перекричать технику; поэтому она уходила, громко хлопнув дверью и оставляя последнее — неуслышанное — слово за собой. Кол был уверен, что это должно было быть что-то вроде «сдохните». Или «я люблю вас, дети», — как он позже говорил за игрушку, играя с младшей сестрой. Но сегодня делать было решительно нечего, и, возможно, по этой причине он наконец закрыл уставшие глаза. Большего его, по крайне мере, ничего не беспокоило. В следующий раз он ощутит это только через пару дней. ...эти сверкающие звезды, яркой россыпью поселившиеся в небе, не видали величия в Его глазах. Плавные шаги, едва различимая походка — он стал тенью своей жертвы; Иудой, вознесшего Иисуса до благодетеля. Он стал его последним шансом на искупление и нож, плавно вошедший в затылок, выдавил едва различимый стон. Кровь покатилась не сразу: едва различимая, тонкой змеей скользнула вниз, по шее, и окрасила алым пятном ворот рубашки. Подобно неуловимому зверьку, она скатывалась по коже, пачкала его руки и облюбовала лезвие ножа. Как... лицемерно. Вероломный удар сзади, как полагается исчадию ада. Они не ждали от него ничего, но посмотрите, — едва не смеялся он , — посмотрите, чего я достиг! «Благородный ты все-таки человек», вторил ему голос в голове, на что он лишь расслабленно ухмыльнулся. Все они, к великому сожалению, должны умереть. И когда тело упало, когда оно упало с глухим звуком резиновой игрушки, он макнул пальцы в рану на затылке и принялся вычерчивать лик. Пальцы с трудом скользили по асфальту, камни больно впивались в подушечки пальцев, но он продолжал выводить кривую дугу. Грязно-красный бледно выделялся среди павших листьев. Среди прочего дерьма это выглядело как изнеженное освобождение плотского духа из пленяемой оболочки. Закончив, он поднялся, глядя сверху вниз на свое творение. Рана на затылке убитого напоминала всевидящее око; мясо, залитое кровью, напоминало закатанное глазное яблоко, и оно смотрело прямо на него, на Бога, и все праведные лицемеры склонились ниц перед Ним. Он едва не задыхался от восторга, наполняемый чувством неподдельного восхищения и удовольствия, когда что-то незримое коснулось его плеча, и Кол моментально обернулся, готовый отразить удар в любую секунду. Но его не последовало. — Недурно устроился, — скользнув в тени, произнес силуэт. Кол сразу понял, кто это. Движения, лишенные грации, но — быстрые, ловкие, точные. Оказаться сзади и — сразу подле. Этот человек был достаточно ему знаком, чтобы не поверить в артистическое поведение в школе. Он был слишком... театральным. Всегда был. Это маска, под которой вы никогда не разглядите нечто большее; не увидите зверя, который придет посреди ночи, чтобы разодрать вас. Вы никогда не выделите его из толпы, потому что он тот, кто руководит ею. И сразу после, услышав голос, Кол небрежно махнул рукой; капли крови слетели с кожи и впечатались мелкими следами в одежду. — Ты как всегда вовремя. Хочешь посмотреть? Кол усмехнулся уголком губ, предвкушая реакцию; он сделал шаг назад, чтобы предоставить больший обзор, но был остановлен рукой, что легла на плечо. Да как ты посмел, — мимолетная мысль. — Ты заигрался, братец, — раздался вкрадчивый голос над ухом. — Пора заканчивать. Дернуть плечом, скидывая руку, и с раздражением: — Заканчивать? Да я только начал. Но рука крепкая, хваткая; она цепляется снова, больно впиваясь пальцами в кожу. Кол шипит от недовольства; когда Клаус так делает, это значит — не смей перечить, начинай слушаться меня прямо сейчас. — Уже закончил. — Нет, Ник, — резкий рывок освобождает от хватки — этот прием работает всегда. Как будто Клаус этого ждет и каждый раз дает поблажку — и от этого челюсть сводит сильнее, хочется бить-бить-бить-бить. — Это мое дело. Сильный акцент на слове, чтобы он понял. Не его жизнь, не его действия, не его правда. Не его смерть. Лицо Клауса почти не освещено; лишь блеклая тень делает глаза почти черными, внимательными. Это змея, это хищник, это животное. Кол знает этот взгляд, слишком часто его видел, слишком часто этот взгляд являлся людям перед смертью. Но для Кола этот взгляд значит другое, он значит — подчиняйся. — Они придут за тобой, — скользнула ухмылка тенью. — Они уже выяснили, что это один из учеников, и они придут за тобой. — Мне все равно. Это всего лишь люди. — А ты — нет? Слишком саркастично, слишком грубо, слишком сильно по слабым местам, и ведь Кол знает, что это чертова правда, но он так сильно не хочет это принимать. Человек-человек-человек, да что он вообще понимает в этих низменных существах. — Ты не больше и не меньше, чем человек. Ты не бог. — Да что ты обо мне знаешь, — шипит, надрываясь. Кол срывается и первый удар рассекает воздух — Клаус слишком ловкий; в ответ прилетает по ребрам. Вышибает дух, заставляет отойти. Тяжелое дыхание вперемешку с пробудившейся с ненавистью; она просыпается всегда, когда он... такой. Когда Клаус скидывает прикид обычного человека, Колу всегда хочется его немножечко убить. — Все это театр, — продолжает Клаус, и Колу хочется надрывно рассмеяться ему в лицо: а ты нет? — И ты знаешь, что это ни к чему не приведет, но все равно продолжаешь. Они жалкие, Кол. Но ты вызываешь жалость больше. Колу хочется согнуть его ребра пополам; Колу хочется умереть, совсем как в детстве, когда получил в лицо от матери за неправильное поведение. И что, он все еще такой? Он все еще настолько неправильный, чтобы слышать это снова? — Жалкий? — улыбается он. И эта улыбка, эта отвратительная улыбка всегда появляется в эти моменты. Она притворная и самая искренняя. Она — защитная реакция, и он хочет защититься от нее. — Да как ты смеешь это говорить. Ник, а, Ник. Кто дал тебе право жить? Благодаря чему твои легкие наполняются воздухом? Разве то, что происходит, нельзя назвать божественным провидением? Разве не агнец божий должен убивать неверных? — Ник, а, Ник, а ты всегда давишь на больное, когда больно тебе? Его взгляд нечитаемый-сложный-темный, он смотрит так, будто готов убить-порезать-сшить. Клаус выглядит так, как никогда прежде. Ник, а, Ник. А ты действительно говоришь не про себя? Клаус поджимает губы. Он не улыбается. Он не давит. Он не делает ровным счетом ничего, но Колу кажется, что он мог бы сейчас умереть; нечто скрылось с его глаз и что-то разошлось. Кол буквально мог заметить это в его взгляде — что-то изменилось. Но затем его прежнее выражение вернулось. И это напомнило маску, натянутую на маску. Ты отдираешь лицо и приклеиваешь его снова, потому что оно не может держаться как раньше; она скользит и елозит, но ты упорно делаешь вид, что не замечаешь этого. И он говорил это. Он говорит эту бессвязную, тупую фразу, который всегда защищается. Он говорит: — Это ради тебя. Клаус уходит. Быстро, незамедлительно, резко. Сбегает, ускользает, исчезает. Как будто сделал то, ради чего пришел; как будто оправдал все, что когда-либо мог. «Это ради тебя» — и острый пинок в лицо. «Это ради тебя» — и четырнадцать ударов в спину. «Знаешь, если бог и есть, ему определенно насрать на нас», сказал ему как-то отец. Сказал он это и ушел. Но отец — не бог. Он мог бы остаться. Кол думает, действительно ли люди созданы по образу Его и подобию, или быть мудаками — их личная инициатива. В действительности, никому ничего не мешает прекратить это делать прямо сейчас. На них не обвалится чума, если с завтрашнего дня эти люди вместо пинка под зад протянут руку и радушно улыбнутся: «Помочь?» Но нет, зачем, ведь совершенно ясно, что не чума, а страшный вирус под названием «лицемерность» уже овладела их сердцами и опустила в таз с горячей водой. Да чтобы они, да прекратили это делать, — здесь засмеялся даже голос в голове, сиплый и скрипучий, — нет-нет, это же чистой воды издевательство. Я не хочу мира во всем мире. Я просто хочу, чтобы вы все сдохли. Кол думает, кто, как не он, поможет им. Из чистых и искренних намерений, из сердечной снисходительности — «мне вас жаль, так жаль, что я помогу вам», кричит он, занося нож над очередным неверным, и, право, верьте же мне! — очищает его брызгами крови. Кто, как не он, этот благороднейший из всех людей... Кто, как не он, понимает их истинную сущность, стремящуюся очиститься и стать непревзойденным святым духом. И только смерть в силах изменить их. Потому что она очищает, отшлифовывает, стирает, потому что делает из настоящего человека воспоминание, идеальное чистое и гладкое, и Кол думает, не ложь ли это, но искренность в неподвижности кажется более настоящей, чем все вокруг, и вот уже кровавый лик становится кругом Истины. Да-да, он! Именно он, дорогие мои, спаситель неверных и обездоленных. И только с помощью него они могут стать теми, кем всегда мечтали — Праведными лицемерами. Кол думает об этом, возвращаясь домой, и бурные аплодисменты в голове стихают только с хлопком двери. Он отмывает руки. Долго смотрит, как алые струи нежно стелются по коже, стираясь, превращая отметины в еле заметные следы. Кол разглядывает их так долго, что не слышит нарастающего шума внизу, а когда все же различает — становится слишком поздно. Точным ударом в висок его валят с ног и, не понимающего, прижимают к полу, заламывая руку за спину. Раздаются крики, шумы, нераздельное: «Вы арестованы!» и что-то еще, но он слишком занят попытками достать лежащий под ванной нож свободной рукой. Дотянуться трудно, чертовски трудно, потому как и на его спину валятся, и вот уже вторую руку стараются перехватить, а еще эти громоздкие выкрики в голове «Болван! Болван! Болван!», и Кол совершенно теряется в реальности происходящего. Он уже думает, что это чертов конец, пока не раздается знакомый лязг прямо над ним и последующий хлюпающий звук — тело валится быстро, слишком быстро, и Кол не успевает понять, что с него слезли. Все еще влажными и скользкими руками пытаясь подняться, он слышит что-то вроде выстрела, а может, это был всего лишь очередной выкрик, совмещенный с тяжелым ударом. Кол не уверен и в следующий момент, когда поднимается, потому что тело, лежащее совсем близко, а до этого грозно кующее его руки в наручники, оказывается полицейским, а из головы, точно меч короля Артура, возвышается плотно вогнанная рукоять ножа. В другой комнате все еще слышится шум, и Кол вываливается из ванной — но это уже не нужно; Клаус сильным толчком отправляет другого полицейского к стене и, не теряя ни секунды, разбивает о его голову каменную статуэтку дракона. «Кажется, она принадлежала матери», — как-то отдаленно думает Кол. Клаус, смотря на поваленное тело, тяжело дышит и вдруг переводит взгляд на него. И в этом взгляде отражено так много, что Кол на мгновение теряется, не понимая, что именно перед собой видит. Это взгляд человека, шагающего в бездну, взгляд жертвенности или неподдельного царствования. — Я обещал Кэролайн держать себя в руках, — выдохшимся голосом говорит Клаус. — Но как видишь. Клаус слегка разводит руки в сторону, демонстрируя «так получилось», и на мгновение Колу мерещится в этом слабом жесте больше величия, чем во всех его деяниях. — Зачем ты это сделал? — Я же сказал. Они придут за тобой. — Мог бы придумать ответ получше. Клаус усмехается. Кол не уверен, как должен на это реагировать. Потому что этот человек — не тот, кто станет что-то делать для других. Он злой, он лживый, он эгоистичный. И если что-то делает, то тут же требует взамен. Скорее всего, полицейские мешали ему пройти домой и по этой причине Клаус решил раскидать их всех — да, только в такое объяснение Кол и готов поверить. — Да-да, — прервал его размышления Клаус, — «большое спасибо, брат», «без тебя я бы не справился, брат», всегда пожалуйста, не благодари и все такое. — Ты мог оставить меня им. Ты... должен был это сделать. Это я убивал тех людей. — Именно, это делал ты. Ты идиот, который не слушал меня. Идиот, который не скрывался, даже не пытался. Я говорил тебе перестать.. — Не говорил. — Ладно, но мог бы догадаться! Кол все еще на него смотрел. Этим не верящим, ожидающим взглядом, как будто старался просверлить в брате дырку и вынуть оттуда суть. Он хотел услышать правду, хотел услышать, что Клаусу от него нужно. Потому что благородность — это не удел их семьи. Он смотрел на брата так долго, что в конце концов Клаус сдался. Его лицо сделалось серьезным: — Ладно, слушай. Я нарушил свое обещание из-за тебя. Не чтобы тебя шантажировать. А потому что ты для меня что-то значишь. Вот она. Вот она. Вещь, из-за которой Колу захотелось рассмеяться и вцепиться пальцами в волосы. Серьезно? — думал он. — Ты серьезно говоришь мне это? Ты? — Ты лжешь. Я знаю, ты лжешь. Хватит говорить это. — Но я буду. Раз ты не понимаешь. Клаус улыбнулся. Так, как не делает никто другой. Как умеет только он. Это зверь, это хищник, это убийца. Это театр. Нет-нет-нет, — захотелось закричать Колу. — Прекрати делать такое лицо, как будто я что-то значу. Прекрати делать эти вещи, они заставляют меня чувствовать себя виноватым. Прекрати игнорировать меня, а потом делать вид, что все это время пытался защитить. Потому что это не так. Я знаю, что это не так. Ты самый худший брат. Ты наихудший из всех возможных. Ты хочешь этого, моей слабости. Потому что если я доверюсь тебе, если допущу на секунду мысль, что мы можем стать друзьями, ты уничтожить меня. Ты убьешь, ты подберешься изнутри. Ты зайдешь так далеко, как не удавалось всем этим лицемером, потому что отец ушел... а бог здесь. И я увидел его в тебе.