Тихий остров

Olafur Arnalds — Brotsjor

Последний час всегда самый сложный. Втайне Алек вообще ненавидит всю свою жизнь здесь. Сейчас. Ему двадцать, и он самый счастливый на этой планете. Тот самый момент, когда кажется, что лучше уже не будет. Вот оно. Лови. Ему двадцать один, когда всё сыпется прахом. Снаружи ты не изменился, разве что приобрёл пару седых волос и глубоких морщин на лбу. Внутри — агония, сжигающая день ото дня. Алек никогда не умел стелиться перед кем-то. Сейчас он списывает это на юношеский максимализм. Хочешь жить — умей подлизывать, когда это нужно. Тогда у тебя будет почти что всё: должность главы Института, лучшие бойцы, самое новое оружие и две недели отпуска в год. Думается, что эти условия идеальны. Но ведь у всего есть цена, правда? Ему тринадцать, когда он убивает первого демона. Алек видит перед собой красивую брюнетку лет двадцати, но это лишь образ. Стрела входит в тело, как нож в мягкое, подтаявшее масло. Слышится свист и скрип разрывающейся одежды — всё. В первую секунду ты смотришь в глаза и хочешь вскрыть себе глотку. Этот взгляд снится ему ещё несколько месяцев. Но потом… потом демон, теряющий силы, уже не может удерживать человеческий облик, он стонет, трясётся, кричит — и, поверьте, его крик как будто исходит из самого Эдома и сливается с голосами миллионов демонов — и, в конце концов, исчезает без следа. Убить живое — по-настоящему живое — существо — совсем иначе. Ты не чувствуешь себя так, будто совершаешь благой поступок, очищаешь мир и так далее. Это Он так считает. Своего первого Нижемирца Алек убил после двух месяцев в пыточной камере и под жадными взглядами Круга. За все эти дни Алек мысленно убивает Валентина сотню раз. Медленно вспарывает живот. Медленно вонзает нож в спину и проворачивает. Методично избивает, пока тот не подыхает от кровопотери. Ты труп, приятель, ты труп. От этих мыслей даже боль, кажется, утихает. Но на мертвеца больше похож сам Алек. Губы искусаны, нос разбит, левый глаз не открывается уже неделю, он опухший и наверняка иссиня-чёрный. Правая рука висит плетью, она сломана в как минимум двух местах. Живот исколот толстыми иглами, на ногах, кажется, вообще нет ни единого живого места. Тот оборотень — кажется, его зовут Сэм — смотрит испуганно, закрывается левой рукой и отползает, отползает, отползает. Ему лет четырнадцать или около того. Он не кричит. У него чертовски огромные глаза цвета луговой травы. Алеку через пару недель двадцать один, и он не может смыть кровь с рук. Валентин Моргенштерн — вообще-то неплохой лидер и даже прилично так сделал для сумеречных охотников. Стоит только забыть, сколько людей захлебнулись из-за него в крови, кажется, что всё не так уж и плохо. Неделю ты выслеживаешь демонов, ходишь на дежурства и избавляешь мир от демонов. Кажется, всё то же самое. Алек ненавидит пятницы. День, который у всех ассоциируется с выходными и походами в бар вечером, у Алека вызывает лишь привкус железа во рту. Пятница — день Охоты. Сегодня умрёт ещё больше Нижемирцев. Сегодня Алек снова не сможет заснуть. Они все стоят перед глазами. Каждый. Алек помнит день, когда всё изменилось. Валентин пришёл к власти буквально за пару недель. Везде. Повсюду приспешники Круга захватили Институты. Повсюду погибли тысячи сумеречных охотников. И — уже после — миллионы жителей Нижнего мира. Спаслись сущие единицы. Скоро и их не останется. Изабель, его красивая сестра, не смогла смириться с этим. Помощник Моргенштерна Артур перерезал ей горло при попытке убежать. Правда и Иззи оставила ему напоминание о себе в виде повязки на правом глазу, которую он никогда не снимает. Она не смогла спасти Саймона. Он сражался в логове. Он останется где-то там навсегда. Джейс прошёл через все пытки в соседней камере. Они не могли поговорить, лишь обменивались мрачными взглядами. Его Валентин забрал с собой в Идрис как любимую игрушку. А Клэри оставил здесь, с Алеком. Она пыталась сбежать сотню раз, но её всегда возвращали. Они не говорят об этом. Молча идут плечом к плечу, перебрасываясь редкими фразами общего характера. Сегодня ни один житель Нижнего мира не погиб от их рук. Пока что. Последний час всегда самый сложный. Ты до соплей радуешься, что не смог найти ни одного из них, но до усрачки напуган, что это ещё произойдёт. И тогда придётся. Алек выстрелит в спину убегающему — живому, невинному — человеку. И снова не сможет спать, когда в шестом часу утра вернётся в свою маленькую квартиру. Обычно он живёт прямо в Институте, чтобы не терять драгоценное время при появлении демона. Но в ночь с пятницы на субботу он приходит в свою маленькую квартирку в спальном районе Бруклина, заходит, разбрасывая вещи прямо по дороге до ванной и целый час, а то и дольше, стоит под горячим душем в попытках смыть с себя кровь невинных жертв. Никогда не получается. Если кто-то погибает на Охоте, если им всё-таки удаётся до кого-то добраться, Алек напивается до беспамятства, просыпаясь уже вечером в субботу на диване или любой другой горизонтальной поверхности. Если ночь проходит спокойно, как эта, он пьёт чёрный кофе и курит, стоя около вытяжки. Этот мир как будто бы рехнулся, и Алек не верит, что это его действительность. Это чертовски давит. Он думает, что когда-нибудь не выдержит. Может, подставится какому-нибудь демону. Может — сиганёт под поезд. А возможно, что он просто сломается и станет ещё одной послушной машиной для убийств невинных. Магнус — его якорь. Он узнаёт о захвате мгновенно. Будит Алека, лежащего рядом, резким толчком в плечо. Он говорит так много, Лайтвуд совершенно ничего не понимает. Он помнит, как стало страшно. Помнит, как рвался в Институт, чтобы помочь всем. Магнус удерживал его, сколько мог, но в итоге всё же создал портал в Институт. Они прощаются скомканно. — Я найду тебя, — шепчет Магнус. — Я люблю тебя, — говорит Алек неслышно, одними губами. Сейчас Алеку двадцать шесть, и он постепенно теряет надежду. Магнус и встреча с ним — это призрачный луч надежды, который тает день за днём. Внутри Александр Лайтвуд уже давно мёртв, и пора бы к этому привыкнуть. Его вера в светлое будущее гниёт где-то на отмостках, покрытых кровью его друзей. Однажды ему кажется, что он видит Магнуса в толпе. Это просто изумрудного цвета куртка и уложенные гелем тёмные волосы, но Алек чертовски уверен: это Магнус. Он нашёл его. Всё изменится. Он бежит, задыхаясь. Лавирует в толпе, расталкивает людей, пытается снова найти взглядом куртку, убеждает себя, что через минуту — всего лишь одна чёртова минута! — они увидятся. Он умирает каждую секунду бесконечного ожидания и бесконечного поиска. Парень сзади действительно чертовски похож на Магнуса. Он останавливается у прилавка со свежезаваренным кофе и вчитывается в меню. Алек хватает его за руку и рывком разворачивает к себе. В первую долю секунды он даже не осознает, что ошибся. Натыкается на шокированный и хмурый взгляд абсолютно незнакомых серых глаз. Вздрагивает. Отпускает плечо парня и делает шаг назад. — Простите, — бормочет куда-то себе в носки грубых чёрных ботинок и, не оборачиваясь, уходит. В тот вечер он напивается до блевоты, но так и не может заставить себя надеяться снова. Это до нереального сложно — потерять свою надежду. Надеждой спасались корабли и целые города. Но, видимо, её недостаточно для того, чтобы спасти Александра Лайтвуда. Он тысячу раз врёт себе о том, как же сильно ненавидит Магнуса. Но миллион раз убеждает себя, что тот вернётся. Призрачная вера не покидает, иначе бы он давно уже вскрыл себе вены в ванной. Потому что Магнус Бейн — тот, кому хочешь верить несмотря ни на что. Если бы не эта часть его души, которая каждый раз шипела «терпи, тряпка» и «он обещал», Алек точно слетел бы с катушек. Иногда бывают такие дни, когда думать о Магнусе практически некогда. Очередные массовые демонические атаки или приезд Валентина в Нью-Йорк. Валентин вызывает его на личный разговор, наверное, чисто из вредности. Смотри, мол, мальчик, ты всё-таки подчиняешься. У Алека не дрожит ни единый мускул на лице, когда он видит Валентина Моргенштерна сидящим в ЕГО кресле. Конечно, кресло бы лучше потом сжечь, но в этом нет ничего страшного. Удивительно, но старый козёл даже не пытается показать, кто здесь папочка, и награждает Алека… отпуском. Говорит: — Целая неделя, парень. Можешь заняться, чем душе угодно. Говорит: — Можешь поехать, куда хочешь. Европа, Азия… Мексика, может? — Может, — пожимает плечами Алек. Он думает, что можно отправиться на море, которого не видел уже лет шесть. Думает, что можно поехать в Пекин или в Мехико. Думает, что большие города не для него, и отправляется в Брно. Если хочется побыть в тишине — самое то. В принципе, даже можно на день смотаться в Прагу, Вену или Будапешт. Но кому это, на хрен, надо, если можно просто неделю жить в своё удовольствие. Не смотреть на сумеречных охотников, которые ненавидят и себя, и тебя, и целый мир, не смотреть на членов долбаного Круга, которых хочется перебить к чёртовой матери. Не лгать. Не убивать. В этом странном городке на границе Чехии и Австрии с непроизносимым названием люди тоже странные. Кажется, здесь совершенно нет ночных клубов. Здесь на улицах после одиннадцати почти невозможно встретить хотя бы кого-нибудь. Дни проходят легко и приятно. Алек просыпается около десяти и идёт завтракать в кофейню в доме напротив. После этого отправляется гулять по городу, обедает и возвращается в малюсенькую квартиру, которую хозяйка сдаёт за смешные деньги. При первой встрече она говорит, что он слишком мрачен для своих лет. Алек тоскливо улыбается и благодарит её за прекрасное жильё. Город лечит. Алек почти не думает о доме и том, что там творится, и даже ненавидит себя немного меньше. Но часто думает о Магнусе и их путешествиях. Он часто показывал ему такие необычные места. Алек думает, что хотел бы больше всего на свете быть здесь с ним. Магнусу бы чертовски понравилось здесь. А он бы жутко понравился госпоже Ленарт. Когда живешь словно на автомате, некоторые воспоминания сложно удержать в голове, но Алек очень старается. Вот они с Магнусом в Париже, он купил тогда кучу ненужных вещей, которым позже старательно пытался найти применение, но так и не смог. Вот они в кровати, и Магнус рассуждает на тему Рождества. А потом они празднуют его только вдвоём, не выходя из его лофта, и они абсолютно счастливы. Алеку думается, что он отдал бы всё, чтобы вернуться в любой из дней, проведённых с Магнусом. Он так много не сделал, так много не успел сказать. В самой тёмной глубине своей души Алек боится, что на самом деле Магнус уже давно мёртв, а сам он тешит себя бесполезными иллюзиями. Иногда он просыпается от кошмаров, в которых видит, как Магнус отбивается от одного охотника и умирает от удара другого. Не заметил. Пропустил. Это всё. Алеку абсолютно комфортно ничем не заниматься и ни о чём не думать. Этот город, кажется, частично излечил его больную душу, на долю которой выпало, пожалуй, слишком уж много. Он возвращается домой, когда уже начинает темнеть. В ноябре день очень короткий, но Алек привык к ночи. Обед ощущается приятной тяжестью в желудке, и это отвлекает. Чувство, что что-то не так, появляется уже только тогда, когда Алек внутри своей квартиры. Замок не взломан, но ощущение присутствия явственное. Алек медленно крадётся по коридору. Внезапно осознаёт, что его квартира пахнет выпечкой и алкоголем. Его квартира в Бруклине навсегда пропахла кровью, дымом, его гелем для душа с лавандой и виски. Незваный гость стоит спиной к нему, без движения глядя в окно. В его руке стакан. Александр из другого конца комнаты чувствует чертовски знакомый запах сандала. Сердце пропускает пару ударов. — Магнус? — хрипло спрашивает Алек, это, вообще-то, больше похоже на воронье карканье, но тот чуть вздрагивает и оборачивается. Он чувствует, что задыхается. Лёгкие горят. Алек пытается вдохнуть хотя бы немного воздуха, но горло лишь нервно сжимается. В детстве Алек чуть не утонул, поэтому долгое время боялся воды. Он навсегда запомнил чувство жжения в горле и груди. Навсегда запомнил этот поглощающий страх. Сознание работает вспышками. Он видит, как силуэт Магнуса становится темнее, когда тот отходит от окна. Он становится крупнее, крупнее, крупнее. Лицо Магнуса совсем рядом, он щёлкает пальцами, и включается лампа, стоящая рядом с диваном. Алек чувствует горячие слёзы, всё его лицо мокрое. Магнус дотрагивается до его лба, Алека прошивает теплом. Вдох. — Александр… — Магнус сидит напротив. Смотрит растерянно. Блестящими глазами, беспокойно блуждающими по всему лицу Алека. Вдох. — Я думал, что ты умер. Алек бросается к нему совершенно по-детски. Резко, сильно, одним рывком. Сжимает так сильно, что у Магнуса точно что-то хрустит. Не удержавшись, Магнус падает на спину. Обнимает в ответ. Вдыхает запах. Дрожит от непролитых слёз. Им так не повезло встретиться в это время. Алек мог бы родиться не тогда, когда весь род Магнуса на грани исчезновения. Магнус мог никогда не приехать в Нью-Йорк. Им так повезло, не правда ли? Кажется, что время летит слишком быстро. Когда-то у них была целая жизнь. Сейчас и одна ночь кажется бесконечно — прекрасно — долгой. Это крупица в сравнении с ожиданием. Их поцелуи слишком мокрые для тех, кто так много всего пережил. У Алека сотня вопросов, которые он не задаёт. У Магнуса сотни слов любви, которые сегодня он не произнесёт вслух. Алек чертовски нежный и медлительный, Магнус необыкновенно тихий. Когда тебя могут убить в любую секунду, ты учишься передвигаться, как кошка и говорить — всегда — шёпотом. Этот город стал для них спасением, тихим островом, где ты сбегаешь от окружающих, от мира, от реальности. Магнус — его маяк, и Алек всегда будет держаться за это место, когда снова придётся вернуться в его действительность. В ноябре в Европе светает в районе семи утра. Ещё темно, когда Магнус говорит: — Я должен идти, Алек. И: — Кто-то мог засечь магию. Алек лопочет что-то про «не уходи» и «я убью любого, кто сюда сунется», но довольно быстро сдаётся, зная, что не может подвергать свою любовь опасности. Магнус наклоняется, чтобы оставить прощальный поцелуй в уголок губ Алека, что хватается за его руку, как за спасательный круг. — Когда мы увидимся? — шепчет. — Я найду тебя. — Магнус выдыхает это ему в самое ухо, еле-еле слышно, так знакомо — до дрожи. Он уходит с плотно сжатыми зубами и предательски блестящими глазами. Ему так не повезло встретить свою единственную любовь в это чертовски неподходящее время. — Я люблю тебя, — слышит, почти войдя в портал. Магнус не оборачивается, зная, что хочет остаться навсегда здесь, на этом тихом острове, мимо которого проходят, кажется, все беды и невзгоды. — Я тоже, Алек, — шепчет неслышно. — Я тоже тебя люблю. В Индии уже вовсю разгорается день.

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было. Чарльз Диккенс