Подростковый бунт

Савада никогда не пыталась прыгнуть выше головы. Ходит понурая, голову в плечи втянет и глазками в пол. Что спросят — заикается, что шаг — сбитые коленки и синяки. Как есть неудачница. В комнате у неё откровенный свинарник, разве что из представителей поросячьих она сама. Всё свободное время тратит на бесчисленное количество манги, над которой пофыркивает, усмехается или пускает сопли, утирая их собственной футболкой. Отмахивается от домашних заданий и проваленных тестов, противится мысли о том, чтобы быть Десятой, упорно отказывается вставать по будильнику. Говорит: «Вы ничего не понимаете». Реборн даже не пытается задуматься над тем, почему её попытки отвертеться от ответственности настолько вялые и бесполезные. Он бы сказал, бесполезные, как и она сама, но… Думал ли он так? Думал ли вообще на эту тему? Савада лежит с примочкой на затылке, болтает вяло ногами и листает затёртый томик с романтичной мелодрамой на двести с лишним страниц. Криво усмехается уголком губ и взгляд у неё такой скептический. Реборн, естественно, не выдерживает. — Если не нравится, чего тогда читаешь? — говорит с безразличием, хотя глазом косит очень даже заинтересованно. Это что там она такого вычитала, что даже у такой бесполезной девчонки вызвало скепсис. Но манга потрёпанная, читанная не один десяток раз. Савада украдкой на репетитора поглядела, фыркнула. — Мне интересно, почему девочки над этим вздыхают? Такого же в жизни не бывает. И принцев с конями, и драконов, и башен этих в лесу, и случайных падений на первых красавчиков школы, — она подцепляет край страницы, потрясает показательно, мол, смотри. — Чушь собачья, кто на это ведётся? Откидывает от себя весь том, будто это гадюка, и вздыхает, качая головой. Остриженные волосы слишком коротки, чтобы собирать их даже в хвостик, но недостаточно, чтобы не лезть в глаза. Тсуна морщится, дует на чёлку и вдруг носом шмыгает. Глядит серьёзно-серьёзно, даже обиженно. Будто это он, Реборн, повинен во всех грехах. — Неужели все настолько тупые, чтобы верить во всю эту-! — Савада запинается, опускает глаза в обивку дивана и поджимает губы. Вздыхает поглубже, поднимается на ноги, глядя куда угодно, но не репетитора, взмахивает ладонью. — Впрочем, неважно. Она сгребает мангу, прихватывает со стола исписанные тетрадки и уходит к себе. Старается идти тихо, но всё равно стучит об пол пятками от обиды и злости. Пытается быть взрослой, показывая, в какой степени является ребёнком. Реборн с весельем фыркает. Что это, подростковый бунт? Савада открещивается от ответственности, делает с точностью наоборот, как ей велят, и никого не слушает. Показательно затыкает уши, огрызается и пытается урвать минуты одиночества, запираясь в своей комнате. Реборну замки не проблема, Савада заходит дальше — запирается в ванной, куда он зайти не посмеет, несмотря на всю свою беспардонность. Сидит там часами, листая мангу, громко хлюпает носом и сморкается в футболку, выходит с покрасневшими глазами и глядит затравленно и обиженно. Будто мир вокруг ополчился на неё и по-другому свой протест она выразить не может. Молча ревёт за запертой дверью то ли над сюжетом слезливой истории, то ли просто так. Не красится, не носит короткие юбки, не просиживает в соцсетях всё время, да даже друзей у неё нет, окромя Хранителей. Да и на тех она машет рукой — Гокудера её раздражает своими воплями и щенячими глазками, Сасагаву и Хибари попросту боится, с Ямамото с попеременным успехом может поболтать, пока речь не заходит о бейсболе. Разве что с Ламбо пытается контакт наладить, но ребёнок слишком шумный и непослушный. Руки у Савады опускаются, она даже не пытается их поднять. — Я… понимаю, Реборн, — тихо говорит она, снова глаза отводит. — Я действительно всё понимаю, но не могу принять. Это не для меня.

Мне просто страшно.

Спустя время непринятие сменяется смирением. Крики Гокудеры и Сасагавы кажутся фоном, страх перед Хибари притупляется, переходит в понимание, но отчуждения между ними меньше не становится, но Тсуне и этого вполне хватает для подобия симпатии к своему Облаку. Ламбо всё так же не поддаётся времени, горланит, капризничает и хулиганит. С Ямамото больше тем для общения, даже его фанатичная преданность бейсболу не так раздражает. Отчего-то Мукуро понимания и принятия достаётся больше. Может, дело в подростковом бунте. Может, в том, что всем девочкам нравятся ублюдки и им кажется, что найти бедного-несчастного злодея, обогреть своей любовью и участием, а потом завести семью и детишек с ним же это неплохая идея. Ведь весь мир покоряется тем, кто готов жить с душой нараспашку. Савада не готова, но принять в свой мирок и проявить нежность способна. Потому принимает и пытается выкроить остатки тех самых мыслей о всепрощении. В конце концов, мир полнится ублюдками, а ими от балды становятся единицы. Пополнять этот список лично она не хочет. В любом случае ей несложно. Реборн пожимает плечами. В женской психологии он понимал мало, но кое-что знал точно — Савада обычная среднестатистическая девочка, которой он упорно пытается привить ответственность, а она так же упорно от неё бегает. Но стоило замаячить на горизонте Рокудо Мукуро, как Савада тут же сделала стойку и упёрлась рогом. Бунт, как есть бунт. Реборн бы посмеялся, но смех застрял в глотке. Это просто… жалко. Кому и что Савада пытается доказать? Мир несправедлив и он действительно не будет стелить соломку в каждом месте, где почти-Десятая изволит споткнуться. Даже сам Реборн, даже собственный отец стелить эту соломку не станет. Может, подстрахует попервости, может, попытается объяснить… Но Емитсу далеко не примерный папочка, а Савада далеко не примерная дочка. Они едва ли знают друг друга, чтобы просто здороваться, столкнувшись в коридоре. Так поглядеть, у Реборна в качестве родителя на Саваду и то прав больше. К нему она хотя бы мало-мальски прислушивается, привычно огрызается и позволяет сидеть под закрытой дверью ванной. С возрастом приходит понимание. Она стойко принимает всё, что даёт ей жизнь. Терпит издёвки однокашников, терпит прихоти Девятого, терпит отвратительное поведение собственного отца, натянуто улыбается друзьям-приятелям и ненормально приветливо Хром и Рокудо, даже к молчаливому Хибари у неё и то тепла больше, чем к родителям. В конце концов, мир и правда полнится ублюдками, незачем пополнять этот список ещё парочкой имён. Или всё же стоит? Может, дело не в подростковом бунте? Реборн снова пожимает плечами, молчаливо наблюдает, частенько сидит под закрытой дверью, вслушиваясь в сбитое дыхание подопечной и, признаться страшно, почти дочери. Боится за неё. А она одна, ревёт там, запершись в ванной, снова шуршит страницами манги и молчаливо и обиженно смотрит на него, как только открывает дверь. Однажды сама приходит в его комнату, молча заползает под бок и, кажется, боится дышать. Плачет бесшумно и жмётся к нему, будто в целом доме нет никого ближе. Реборн растерян, отчасти напуган, подростковые бунты — не то, чем он привык заниматься. В конце концов, Дино не ревел в подушку и не прибегал к нему за моральной поддержкой. Да никто вообще до Савады не делал этого, никто не смел вот так доверчиво льнуть и молча реветь ему в плечо. Может, подростковый бунт тут действительно ни при чём? — Я не хочу, чтобы из-за меня люди страдали, — глухо сипит Савада слабым голосом. Глаза в пол, голова вжата в плечи, костяшки белеют от напряжения. Говорит коротко, рублено, задыхается собственными словами. — Кто я, и кто Вария. Да пусть подавятся своими кольцами, мы тут при чём? В боссы не нанималась! Реборн бы и рад её утешить и заверить, что ни при чём. Гори синим пламенем этот Конфликт, в самом-то деле. Но Девятому не докажешь, а к совести Емитсу взывать бесполезно. Разве правильно это? Что какой-то забугорный дядька становится ей отцом, сироте при живых родителях. Бунты подростковые здесь ни при чём совершенно. На отца Савада смотрит волком, как на предателя. На Занзаса с жалостью; болезненно усмехается и заверяет Хранителей, что всё в порядке. А потом закрывается в ванной и ревёт две ночи напролёт, даже не взяв потрёпанный томик манги как оправдание. Реборн аккуратно берёт его в руки, пролистывает пару страниц, натыкается на разрисованные лица, на едкие ремарки и исправления. Детские ещё рожки и усы у главной глупой героини с кукольным личиком и роскошными косами, сердечки в уголках страниц, кривые приписки о ситуации в целом и прочее. Он листает мангу просто чтобы досмотреть до конца. В конце не хватает страниц. Они вырваны с корнем, последние покорёжены влагой. Каждая девочка до определённого момента мечтает о принце, потом об ублюдке, которого исправит своей любовью, потом не мечтает вовсе. У кого-то эта цепочка обрывается, у кого-то доходит до конца. Мечтала ли Савада о чём-то подобном, разочаровывалась ли, выставленная посмешищем? Или просто видела живые доказательства того, о чём утрированно расписывают в подростковых мангах? У Савады пример принца перед глазами — собственный отец, лгущий матери в лицо. Богатый, красивый, заграничный принц с загадочным прошлым и обычная домохозяйка, любящая и верная, примерная жена. И она — ни пришей, ни пристегни, изгой в классе и привидение в доме. Счастливая семья, в которой никому ни до кого нет дела. Идеальный пример человеческого безразличия. Да и примеров ублюдков перед ней немало, исправить которых даже могила не в силах. Правильно ли чувствовать к этой девочке такую привязанность, будто это его собственная дочь? Он воспитывает её от силы два года, а такое ощущение, что всю жизнь. Переживает за неё, позволяет высказываться и высказывается сам. Савада справляет своё двадцатилетие в одиночестве, распустив Хранителей и подчинённых. Сбрасывает натёршие туфли, стягивает колготки и осточертевший пиджак. Разбрасывает вещи по кабинету, запирается на ключ и падает в кресло. Бесшумно плачет и кусает губы. Говорит в потолок, перемежая слова со сорванными вдохами: — Не чувствую я разницы. Что тринадцать, что двадцать. Я старею, но почему-то не взрослею. Так и должно быть, Реборн? Репетитор привычно хмыкает, пристраивается у её кресла. Отводит её руки от лица, утирает потёкшую тушь, всё аккуратно и бережно. Словно всю жизнь этим занимался. — Должно, — ровно произносит он, вытирая остатки чёрных потёков. — Нынче дети взрослеют, сами того не замечая. Десятая скептически хмыкнула. Словно над очередной глупой репликой в слезливой манге. Она и ребёнок, смешно. - Я уже не ребёнок. Может, дело не в бунте, а в том, что ей просто довериться было некому? А забугорный дядька, который косо на неё смотреть не будет просто потому, что ему плевать на то, кто она такая, стал вовремя подвернувшейся возможностью. Отчаяние заставило довериться чужаку, но страх не позволил взвалить проблемы на мать или тех же Хранителей. Иногда незнакомцу довериться проще, чем самому близкому. — Ну что, будешь реветь? — поддевает Реборн. Ему плевать на женские слёзы, Саваде плевать на опухшие глаза и тот факт, что Реборна она готова назвать отцом. Называет про себя, вслух — никогда. Она хмыкнула, усмехнулась, растирая остатки туши и слёз. Качнула головой, неровно остриженные в спешке волосы снова лезут в глаза. — Знаешь что, — вдруг говорит Реборн, поднимаясь. — Знаю я одно тихое местечко… В конце концов, мир полнится ублюдками. А у Савады прямо удивительное призвание приручать их, не прилагая усилий. Никак иначе Реборн своих действий объяснить не может, хотя к ублюдкам относил себя постольку поскольку. А может, у него тоже запоздалый бунт?