лучшая боль.

я знаю, мы собирались без громких слов и без обещаний, выданных сгоряча, без долгих бесед… но, поймана на живца, рисую горячим ртом по горячей коже, от правды дрожу, её каждым взглядом множа… послушай, я собираюсь любить тебя до конца. и, кажется, после — тоже.

Блон глядит на Пеппи, у которой в голове вранье, на голове вместо хитро выкрученных косичек короткие кудряшки цвета фиалок, а глаза голубые и бездонные. Пеппи смеется, Пеппи носит чинные платья в пол, под которыми раз за разом обнаруживается то цветные кеды, то кожаные ботинки — вполне возможно, что его, Блона — и неизменно разные носки. Пеппи кричат — остепенись, глупая, тебе уже …надцать лет, пора замуж, замуж… Пеппи, как и раньше, не обращает внимания на презрительно искривленную мину Фрэкен Розенблю, на то, что Аника и Томми становятся все ближе и ближе, на то, что папа не возвращается уже год. Пеппи привыкла не слушать других. Блон приходит к ней по ночам — пробирается как кошка по карнизу, тихо проходит к Пеппи в спальню. Она не спит, его ждет.  — Ты знаешь, а сегодня Аника сказала мне, что они с Томми поцеловались, — говорит, рассеянно чертит мелом на полу какие-то звезды. — Вот ведь глупость, да, им ведь всего пятнадцать, зачем делать вид, что они взрослые? Им бы еще в салочки играть, а они по кустам от мам и пап прячутся, они ведь еще дети, вот же глупость, да? Блон, может быть, ничего в этой жизни не понимает, но он чувствует себя глупым мальчишкой рядом с этим ребенком. Блону больше к тридцати, чем к двадцати, но он, похоже, так и не набрался какой-никакой мудрости. Во всяком случае, в сравнении с Пеппи. А Пеппи глядит на меня него своими голубыми глазами-вселенными, а полные губы растягивает дурная, почти пьяная улыбка.  — Мне кажется, моя мама вот на той звезде, — говорит. Блон понимает, что Пеппи разрисовала свой пол под карту звездного неба.  — Эй, аккуратнее, ты стоишь прямо на созвездии Большого Пса, — она хмурит редкие светлые брови и старательно дорисовывает звезды, стертые ногой Блона. Её тонкие длинные пальцы испачканы мелом. Блон едва удерживается, чтобы не прижаться к ним губами.  — А я хотел раньше стать художником, — говорит тихо. — Или танцором.  — А почему не стал? — Пеппи сдувает с высокого лба сиреневые кудряшки, садится прямо на пол, бесстыдно широко раздвинув ноги. Её балетная пачка открывает исцарапанные ноги, обутые в высокие, зашнурованные как попало ботинки. Блон отводит взгляд от её угловатых коленок и обнаженных по-детски худых бедер, в горле становится слишком сухо и вязко. Она ребенок, чертов ты мерзавец. Почему-то в голове это произносится голосом Карла.  — Потому что испугался, — Блон ложится прямо на звездный пол, закидывает руки за голову. Пеппи укладывается рядом. Он чувствует, как ее холодные руки чуть-чуть дрожат.  — А я всегда хотела стать морской пираткой, — говорит. — Только хорошей. Как Робин Гуд. Грабить богатых, вроде Стефенсена, а отдавать бедным.  — Слышала бы это Розенблю, — фыркает Блон. Пеппи тоже хихикает — как будто колокольчик звякнул.  — Ее бы я первую ограбила, — доверительно говорит она, и Блон зарывается в фиалковое море на её голове длинными узловатыми пальцами. Она вскакивает резко.  — А давай поиграем в разбойников? — тормошит его, и глаза у нее горят бесоватым огоньком.  — Ты что, сдурела, Пеппи, час ночи на дворе, — он аж глаза продирает.  — Давай ограбим Розенблю! — твердит она, прыгает до потолка, к шкафу бежит, вытаскивает веревку, фонарик и отмычки. Блону в последнюю очередь хочется знать, откуда у нее все это.  — Пеппи, ты издеваешься, мне выспаться надо, — стонет он, но понимает, что теперь Пеппи даже бульдозером не сдвинешь с мысли. Пеппи взвизгивает радостно, понимая, что он сдался, обнимает его, больно ударяя костлявыми локтями, бежит к шкафу снова, беззастенчиво стягивает с себя платье. Блон стоит, пошевелиться не в силах. Потому что в тусклом лунном свете видит птичьи косточки, из которых она соткана. Видит неразвитую детскую грудь, неловко разведенные крылья лопаток, ребра выпуклые, как струны, тазовые кости, острые и кривоватые. А она смеется заливисто, хохочет, как будто пьяная, как будто вересковым медом напоенная, горьким и свежим, а он задыхается в своей любви, понимая, что без этой детско-взрослой девочки-птицы он ни дня прожить не сумеет. Задохнется в петле взрослости и обязанности, согнется под тяжестью жизни. А она как рассвет и закат одновременно — ветром унесенная, смехом наполненная, тоской изможденная, свободой сотканная. Она как вода и огонь — безумная до дрожи, танцующая на битых стеклах, ребячливая и мудрая. Она сама подходит к нему. Сама встает на цыпочки и снимает рубашку с его плеч в тишине дома.  — Не трусь, — говорит, рвет уголок губы в улыбке отчаянной. И он целует ее в этот уголок. До дна ее пьет, её свободу, её смелость, губами ласкает жадно, как будто бы она пластилин в его руках, пальцами гибкими играет на её ребрах и косточках, выцеловывает ее всю. Пеппи смеется в потолок, пока его губы целуют венку на её беззащитной шее, зная — пока Блон будет верить, что она ребенок, она никогда не станет взрослой.