This wounded world

the wrath of God is revealed from heaven against all ungodliness and unrighteousness of men

      Акутагава Рюноске выбирал места для своего ночлега вдали от соборов, храмов или церквей. В общем, от всего подальше, что, так или иначе, могло издавать звон. И вовсе не оттого, что он хотел сбежать от своих прямых обязанностей и быть подальше от Дома Божьего. Ему просто не нравился звон колоколов по утрам. Он долгое время отдавался гулом в ушах и тупой головной болью в висках и порой даже проверенные таблетки не помогали спастись от этого. Многие священники в такие моменты лишь пожимали плечами, снова и снова говоря о том, что давно нужно привыкнуть к этому. Ведь не первый год он трудится на благо Церкви, не первый год живешь под крышами соборов, как сирота. И лишь тяжелые руки на плечах доброй толпы других экзорцистов спасали его, давая таблетки и смеси, что спасали каждого из них не раз. Всё же никто не любил утро. Никто из них не высыпался и многие уже превратились в самых настоящих рабочих зомби. Бледная кожа, синяки под глазами и вечно апатический вид, словно они вот-вот освободят дух свой прямо на полу, в лучшем случае. Молитвы, молитвами. Службы, службами, но вот ни тогда, когда ты спал часа три от силы и всю ночь ты преследовал Прислужников Ада при этом еще чуть было не отбросил ласты от количество повреждений на теле. А когда уж дело доходило до оказания особой медицинской помощи, то лучше вообще забыть о том, что ты можешь двигать хоть чем-то. Врачи у них в Церкви весьма суровы и порой большая часть экзорцистов боится оказаться не в цинковом гробу, а в кабинете Сестры Йосано, главного доктора. Именно в такие моменты колокольный звон был последним, что они так стремились слышать по утром. И в этот раз Рюноске планировал провернуть всё то же самое. Даже в тихой деревушке он обязательно найдет дом, что будет уединен от остальной жилой части с церковью. Это всегда было его единственным условием для работы. Если бы не одно «но». Не всегда всё идет по плану, который ты так тщательно спланировал. Особенно, когда это «но», является проблемой для всего Азиатского Штаба. — Напомните мне, зачем Вы согласились на эту миссию, Отец Осаму? — Хмуро говорит юноша, смотря на довольное выражение лица своего учителя, покровителя и самого глупого в мире человека. — Я сбежал от Отца Куникиды, — говорит он, как ни в чем не бывало, наблюдая за тем, как меняется пейзаж за окном парового поезда, улыбается еще, зараза.

Осаму Дазай — в свои 22 года являлся самым молодым Аколитом в Азиатском Подразделении Католической Церкви Ватикана. Молодой и перспективный, красив и до невозможности умен, он может найти подход, как к детям, так и к тем на ком все ставили крест. Многие священнослужители говорили о том, что он окутан любовью Божьей, раз имеет столь ценный для них набор характеристик, который с самого начала определил его судьбу в этом мире. А еще он единственный в истории Церкви Аколит-Самоубийца. Как его не прогнали из Церкви за богохульство и нарушение чуть ли не всех заповедей Божьих, никто не знал точно, но Епископ Мори Огай на пару с Епископом Фукузавой Юкичи лишь плечами пожимали, мол, простите идиота, обязательно исправим. Ничего, в конечном счете, они не исправляли. Ругались, говорили о том, что лишат этого наглеца зарплаты и тому придется месяц сидеть в мужском монастыре, без возможности выйти на улицу. Но раз в неделю кто-нибудь так точно находил Дазая, который готовился отправиться на свой последний суд перед Богом. И всё повторялось снова.

Акутагава вздыхает тихо, скрещивая руки на груди, взором утыкаясь в пейзажи за окном. От понимания того, что запланированный «отдых» с элементами одиночной работы пошел прахом, в висках начинала пульсировать боль от раздражения. Если этот человек чего и вбил себе в голову, то будет идти с ней до самого конца. Таким вот неисправным человеком был его учитель и можно даже сказать спаситель. И всё же по приезду в деревню придется долго и нудно разъяснять взбешенному блондину, куда делось чудовище их отдела и почему Акутагава, пакость такая мелкая, не отправила его обратно. Но все позже. Немногим позже. — Звонить Отцу Куникиде будете сами, я не желаю в очередной раз выслушивать выученные наизусть слова о том, какой Вы отвратительный служитель Господа и о том, как я мог позволить Вам сбежать не дописав отчеты, — холодным тоном проговаривает Акутагава, закрывая глаза, хотелось спать. — Вот как ты значит, да? Вот так ты бессовестно поступаешь со своим любимым учителем, да? — Театрально драматично начинает свою песню Дазай, хватаясь за белую униформу на груди. — Я к тебе… — «Со всей любовь, а ты отправляешь меня на верную смерть. Неужели я был тебе не дорог», — перебивает его Акутагава, открывая один глаз, наблюдая за ничуть не изменившимся лицом наставника. — Вы бы придумали, что-то новое, прежде чем давить на мою жалость. — Мог бы, и подыграть мне, — только и слышится в ответ, а потом раздается скрип койки. — До места назначения всего пара часов, но нам этого хватит, чтобы вздремнуть.

А еще его учитель никогда не упускает возможности поспать больше, чем кто-либо.

***

      Оглаклеим. Маленькая деревушка с численностью населения 638 человек на северо-востоке. Ее отделяют поля и реки, весьма выгодная для основного города территория, что снабжает городское население пропитанием. Пшеница, рыба, мясо, овощи и фрукты, лечебные травы, продукты животного приготовления: молочные продукты, яйца и прочее. Деревня имеет всего лишь две школы, два или три больших предприятий животноводства, больница и обязательным элементом служит Католическая Церковь, хотя большая часть населения все же является язычниками и поклоняется своим Богам. Но она тут служит больше как пристанище для тех, кто потерял семью. Сироты, отчаявшиеся женщины и мужчины, вот и весь основной приток посетителей и обитателей Церкви. Конечно, сюда порой отправляют и тех священнослужителей, что сами выбирают такие места. Где их никто не знает, где они могут начать сначала свою скромную жизнь. Но, как правило, многие из них не продержались и пары месяцев, всё же сложно содержать Церковь почти в одиночку, при этом, не забывая свои основные обязанности. Но здесь всё настолько спокойно, что не верилось до тех пор, пока не пришло прошение о помощи от ответственного священнослужителя в этом секторе. Дазай выходит из поезда подтягиваясь, сжимая в одной руке увесистый чемодан, вот уж кто точно приехал сюда отдыхать. Почему-то ученик не сомневался в наличие у учителя гражданской одежды для прогулки по деревушке. У него и самого имелась такая на случай, если придется делать вид, что он приезжий турист, который захотел отдохнуть в дали от городского шума на природе. Идеальная легенда для расследования, хотя не всегда работают и в нём всё же узнают служителя Церкви, видимо привычки и правда не пропьешь. Акутагава плетется за Осаму следом, явно пытаясь понять, за какие же всё-таки грехи ему придется теперь жить с ним, и вообще когда это он успел эти грехи совершить. Недостаточно молился в последнее время или перешел дорогу младенцу? И ведь если для его одного подальше от церкви могли найти место, то вот для двоих — будет проблематично. Парень останавливается, вытаскивает из кармана черного плаща бумажку с написанным на ней именем человека и примерные его описания. Именно он должен был их встретить и отвести сначала в церковь для разговора, а потом и на место ночлега. Бумага в худых пальцах мнется, когда он сжимает ладонь в кулак, засовывая руку в карман плаща. Его начинает бесить все, ведь никто не додумался даль ему личные дела священников при этой Церкви, ни саму заявку. Бросили на дело с голыми руками и четким приказом — разберись и вернись назад с отчетом. Вздох и он быстрым шагом идет к выходу, не оборачиваясь для того, чтобы проверить, идет ли за ним его личное наказание. Солнце слепит глаза, и он, Акутагава, в очередной раз проклинает себя за то, что порой забывает о таких элементарных вещах, как солнцезащитные очки. И пусть сейчас осень, солнце здесь не меняется, лишь становиться чуть холоднее. Чертов климат. Они останавливаются почти одновременно перед небольшой повозкой, где стоит нужный им человек. — Добрый день, Святые Отцы, — говорит уже довольно старый мужчина, чуть кланяясь им приветственно. — Я так рад, что вы всё же смогли приехать к нам. Хотя мы и рассчитывали лишь на одного гостя, но ничего-ничего, так вы лишь обрадуете наших прихожан. Моё имя вам должно быть уже известно, но лучше представлюсь. Я Отец Генрих, служу в этой церкви уже более 20 лет, мой помощник сейчас присматривает за детьми сиротами. Что же, не будем терять времени. Старик указывает на повозку, а сам взбирается вперед, сжимая в костлявых руках поводья. Он был невысокого роста, скорее больше от сутулости, нежели чем от природы. Волос на голове почти не было, а борода была смешно заплетена в косичку. Сразу видно, старик разрешает мелким играться с ней. Они все такие же, словно сделанные по единому шаблону, который нарушить никак нельзя. Акутагава лишь сомнительно фыркает, залезая в повозку, помогая после и Дазаю. Что ж, на какое-то время им придется забить о городском комфорте, ведь тут похоже до сих пор большую часть работы люди выполняли сами, без вмешательства техники. Лишь животные и тяжелый труд. Типичные ситуации для подобных областей. Едут они в полной тишине, за что мрачный священник явно потом поблагодарит их мысленно. Он успевает запомнить дорогу, увидеть большую часть деревни, её центр с магазинчиками первой необходимости, берег реки. Пусть и наступали холода, трава еще совсем не собиралась терять своего насыщенного зеленного оттенка, а деревья, коих было не так много, только вдоль дороги, еще не скоро скинут своё зеленое одеяние. Да, Куникида был прав, деревня и правда заслуживала того, чтобы существовать нетронутой человеческой «чумой прогресса». Акутагаве теперь убивать хочется намного меньше. Дальнейшим удивлением стал звонкий детский смех и «злобное» рычание чудища, который носился по всему двору. Двое взрослых, хотя лучше будет сказать один взрослый и воспитанник, гоняют по двору детей, которые кричали свои сильнейшие «заклинания», чтобы зарубить боссов. Первым на это отреагировал Дазай, который без особой сложности спрыгнул с повозки, тут же ловя маленькую девочку на руки, прижимая ребенка осторожно к себе. — Разве пригоже маленьким принцессам кидаться на чудовищ с боевым кличем? — С доброй насмешкой в голове говорит шатен, улыбаясь ей. — Хочешь теперь добрый дядя Дазай будет защищать тебя? — Отвали от ребенка, Дазай-сан, — грубо говорит Акутагава, подходя ближе к наставнику, осматривая местность вокруг них. — Мы не для того сюда пришли. И хватит приставать ко всем представителем женского пола, иначе Вас точно в монастырь упекут за неподобающее поведение. Девочка недоверчиво смотрит сначала на одного взрослого, затем и на другого, лопочет, что-то себе под нос и вырываясь из не сильной хватки, убегает прочь к высокому мужчине и парнишке, прячась за ними словно за стеной. Те же смотрят почти невыразительно, явно осознавая для чего эти двое прибыли. Поклон и тихое «приветствую» от обоих и они вновь возобновляют игру, теперь следя за тем, чтобы дети не покидали зоны игры. На секунду Акутагава задерживает взгляд на детях. Одежда новая и вид ухоженный, точно уж не голодают. Возраст колеблется от 4 до 13 лет, самому старшему может быть 16 или 17 лет. На всё еще хрупких телах заметные следы ушибов, но какой нормальный ребенок их не получает, когда играет? Да по сути никакой, все они одинаковые. Более старшие дети помогают с небольшим огородом на заднем дворе, подкармливают животных, а потом бегут играть к другим. В таких счастливых приютах всегда работает такая система. Рюноске еле заметно хмыкает и идет к входу в церковь. Ему не интересны дети, не интересно то, что происходит вне пределов его компетентности. Ему совсем не важно, в каком они состоянии и что они могли чисто теоретически испытать на себе. Разве есть разница в этом? Они живы и кто-то может каждый день видеть эти невинные улыбки. Шаг его тяжелый, он эхом раздавался по всей Церкви, где царил полумрак, и пахло благовониями. Совсем уж не типично, но это их дело, чем у них вонять в церкви будет. Останавливается он лишь перед небольшой статуей Святой Девы Марии с Христом. Прекрасная ручная работа, видно сразу, за ней ухаживают и её любят. Как и тех детей. Глаза закрываются сами по себе, а голос сам по себе издает звуки. В голове мелькают образы, когда он был таким же, его сестра, друзья. Чтение молитв по памяти каждый раз, когда видишь священный предмет, дурная привычка каждого из них. И самая отвратительная их тех, что вызывает мгновения с воспоминаниями, словно сам Бог напоминает им за что они расплачиваются, выполняя данную работу, порой даже ценой своей жизни. Когда он открывает глаза, рядом уже стоит Дазай с мордой довольного кота, который поймал крупную добычу, хотя у него такое лицо всегда, когда рядом нет персонального наказания. Отец Генрих же стоял позади них, наблюдая. — Прошу, пройдемте в мой кабинет, там мы сможем поговорить в тишине и покое, нас никто не будет трогать, — он говорит пойти неслышно, то ли боясь спугнуть молитву Дазая, то ли просто не привык здесь говорить так громко. Церковь маленькая, но ухоженная. Всего четыре скамьи, подиум со стойкой за которой читают они молитвы каждый день. Стекла обычные без привычных витражей с Великими Мучениками или какого-либо другого узора. Они идут всего минуту по узкому коридору, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Кабинет был такой же маленький. Стены почти голые, лишь на одной из них весят фотографии с детьми и более взрослыми людьми. Воспитанники и прихожане. Акутагава тщательно исследует помещение, садясь в кресло около стола. Эта церковь явно не была бедна, даже богата для подобной деревни. Дазай садиться напротив него. — Нам не выдали на руки Вашу заявку, так что хотелось бы уточнить, в чем конкретно вы нуждаетесь? — Рюноске говорит спокойно, пытаясь не давить на старика сразу же, верь и дураку понятно, что дело тут не может быть чистым. — У вас слишком тихая деревня для того, чтобы требовать вмешательство команды из нашего подразделения. — Да, Вы абсолютно правы. Наша деревня не знает бед, и люди не нуждаются в постоянных молитвах Богу, они помогают нам своими пожертвованиями, чтобы мы могли дать сиротам всё лучшее. Многие поддерживают нас едой или одеждой, но в последнее время., — старик замолкает, глядя куда-то в стену. — В последнее время на скот стал нападать зверь. Раньше мы предполагали, что из леса, что чуть дальше равнин, случаются набеги волков. Время шло, но ни один охотник так и не смог поймать ни одного волка. Но убийства всё продолжались, и зверь ведь не брал ничего такого. Лишь редко он позволял себе разгрызть добычу, поедая ее. — Разве обычные лисы не способны на такое? Они весьма осторожны для того, чтобы попасть в руки людям? — Мы пытались ставить ловушки и многие из них действительно ловили лис, но больше всего, — старик достает из ящика стала белый сверсток, кидая его на стол. — Эта шерсть ни похожа, ни на одного животного из тех, что мы знаем. Конечно же мы отправляли в город и другие клочки меха, но никто точно не мог сказать какому животному принадлежит подобное, но приблизительный состав был похож на мех тигров. — Я так полагаю, в нем были найдены Частицы? — Дазай берет в руки клочок меха, вертя его в руках, словно пытаясь понять, а действительно ли это настоящий мех, а не крашенная материя. — Вы верно поняли это, Отец Осаму, — старик достает из ящика папку, довольно увесистую для простых отчетов об исследований. — Здесь есть всё, что мы сами смогли узнать. К сожалению у нас нет специалистов по магическим зверям, да и экзорцистов в городе тоже нет. Как вы могли знать, наша местность весьма тихая и спокойная. — Нам этого хватит для работы, благодарю. Но что делать с местом где мы могли бы переночевать? — Спрашивает самый интересующий его вопрос Акутагава, скрестив руки на груди. — Ох, конечно-конечно. Мы всё уже устроили, но лишь на одного человека, хотя у нас не составит проблем разместить там же и второго Святого Отца, — старик понятливо улыбается, сворачивая шерсть обратно. — У Отца Одасаку весьма большой дом, что достался ему от родителей. Он мой помощник в этой церкви, сейчас он играет с детьми вместе с Атсуши-куном, он тоже живет с ним. — Атсуши-кун?.. — Дазай вопросительно глянул на священника, склонив голову чуть в бок. — Атсуши Накаджима — сирота, но так же он является учеником Отца Одасаку. Когда его приют закрыли из-за жестокого обращения с детьми, то он был одним из тех, кого не смогли определить в другие приюты и их разбросали по Церквям в качестве учеников и воспитанников, вот так он и стал жить с нами. Хороший мальчик, ответственный. Акутагава поморщился, невольно вспоминая моменты из детства. Когда-то он тоже был сиротой и они с сестрой попали в не самый приятный приют из тех, что был в то время в их родном городе. Здание больше напоминало больницу для душевнобольных людей. На окнах решетки, а на заборах колючая проволока. Им запрещалось гулять без надзора воспитателей, они всё делали строго по расписанию и за любую провинность в этикете или на уроках — наказывали весьма строго. У них не было праздников, как у всех нормальных детей. Они не праздновали рождество. И долгое время Акутагава даже не вспоминал о том, что такое день рождение. И наверное это продолжалось бы куда дольше, если бы не Дазай. По его словам он просто заблудился и пока плутал наткнулся на детский дом о котором слышал не самые приятные вещи, вот он и решил устроить внеплановую проверку, ведь приют по документам был в юрисдикции Церкви. Именно тогда Рюноске и приняли в церковь под руководством Отца Осаму Дазая, мол, сам спас, сам и разбирайся с этим. И не сказать, чтобы он был так этому рад. Спаситель оказался вовсе не доброй феей, которая одарит его своей заботой. Нет, конечно, и она была в их отношениях, вместе с братской любовью, но она была многим непонятно. Дазай был суров в учебе, не позволял отлынивать от работы, всегда сам проверял задания, а потом давал на проверку Куникиде. И если была хоть одна ошибка, Дазай неминуемо заставлял все переделывать при этом диктуя уже новые темы и если он не успевал сделать и то, и то к концу занятий, розги доставались почти сразу же. А потом он аккуратно обрабатывал ранки, повторяя непонятные мальчику темы. Акутагава был благодарен ему за такое, ведь если бы не Дазай, кто бы знал, что сейчас с ним стало, а тот мало того, что тратил своё время, так еще и вырастил из него опасного хищника, которого просто так не сломаешь. И в его работе это стало прекрасным дополнением. Но что-то он сомневался в том, что у этого пацана есть хоть доля того, что есть в нём самом. Слишком уж невинные глаза на него смотрели. Они вышли из кабинета спустя час. Слово за слово и они вполне неплохо разобрались во всем, что происходило в этой деревне и её жителях. Дети уже спокойно уплетали свой обед за обе щеки, иногда весело оповещая своих воспитателей о том, что ни всё скушали и хотят еще. Как Акутагава и предполагал, этот самый Атсуши не был похож на него. Если бы не слова Отца Генриха, он бы и не подумал называть его сиротой. Да худой, но посмотрите на Акутагаву по которому впору изучать анатомию человека и всё вопросы пропадут. — Дети, — говорит старик довольно громко, привлекая к себе внимание. — Это Отец Рюноске и Отец Осаму, они прибыли к нам из Столицы и какое-то время они будут частью нашей большой семьи, так что давайте подарим им светлые воспоминания о нас. Да хранит их Господь. — Да хранит их Господь, — хором ответили все. Дазай улыбается и начинает, что-то весело вещать о том, что он и его друг естественно счастливы попасть в этот Рай на земле к таким милым ангелочкам. Акутагава на это лишь хмыкает и уходит прочь от общего веселья. Такое ему не было по душе, не привык к такому обилию света, хоть и был служителем Церкви. Просто не понаслышке знал во что превращаются люди, которые хотя бы раз позволили окунуть свое сердце во тьму. И возможно, когда-нибудь, когда эти дети подрастут, он выстрелит им в голову, избавляя от мучений Бесовских. Ну, а пока он стоит подальше ото всех, вглядываясь куда-то вдаль, куря сигарету. Маленький секрет всех экзорцистов, без сигарет и дня прожить не могут. Они не вредны, как обычные и способны действительно успокаивать наколенные нервы. — Вам не нравятся шумные компании, Отец Рюноске? — Спрашивает юношеский тонкий голосок, оставаясь примерно в метре от него. — Или вы сильно устали? Я мог бы отвести Вас в дом. — Акутагава. Называй меня просто Акутагава, ты простой ребенок и не должен ко мне так обращаться, — холодно отвечает он, выдыхая сизый дым. — Я подожду Дазая здесь. В одиночестве. Намек понятен, Атсуши? — Простите, — выдает он после длительного молчания, но с места не двигается, его там прибили к земле, что ли? — Раз понял, то уйди и оставь меня одного. — Я не могу, не люблю когда люди сидят в одиночестве. — А я не люблю людей, что не понимают слов с первого раза, — фыркает Акутагава, сжимая в зубах фильтр сигареты. Ему просто нужно было побыть одному. Переварить информацию, что он получил и просчитать действия, которые нужно будет совершить, когда им дадут наконец отдохнуть. А тут этот мелкий привязался к нему, не дает насладиться тишиной и не важно, что даже здесь слышны отголоски детского смеха. К ним он уже привык давно. — Как жаль, что наши желания не подходят друг другу, но я всё равно тебя не оставлю здесь одного, Акутагава. — Ты святого из себя строишь или что? — Нет, всего лишь хочу понять, почему ты выглядел так грустно и так одновременно недовольно, словно ты прямо сейчас готов был разорвать Дазай-сана на части. — Если бы ты его знал, то тоже хотел его смерти или как минимум избавиться от его общества, — с явной насмешкой в голосе вещает Акутагава, туша сигарету об землю. — Пусть я и знаю твоё имя, но не было бы правильней, чтобы ты сам назвал его? — Ой, простите. Мое имя Накаджима Атсуши и я сирота, что находиться под опекой Отца Оды Сакуноске, но всего его здесь зовут просто Одасаку, — парень улыбается так словно не было сейчас со стороны Акутагавы грубых слов и словно не он прогонял его мгновением ранее. Акутагава смотрит на него долго, выжидая чего-то, но ничего не происходит. Свет от мальчишки никуда не пропадает и впору думать о том, что он таки словил галлюцинации на почве своего вечного недосыпа. — Акутагава Рюноске, моё имя. — Приятно познакомится, Акутагава! И вот сейчас Акутагава Рюноске впервые в своей жизни понимает, насколько же сильно он влип.