Обуянный грозой

Он не явился в минуты грусти и печали, жалкий творец. Я утопал в грязи, утопал в воспоминаниях, а он лишь смотрел на меня, как на усопшего монах, что-то бормоча, жаль, что не мне. Его пальцы не раз душили меня, не раз гладили по голове, но чаще всего я их даже не замечал. Теперь же их не было. Я бы так хотел, чтобы эти руки ожили вновь, пусть и для того, чтобы порвать меня в клочья и развеять по ветру. Пусть только останутся, пусть кровь скользит по этим артериям, ныне вывернутым наизнанку. Как гроза перед войной, минутная и беспощадная, ярко-бардовая и уносящая ровно одну жизнь, его лицо озарилось тем самым красным лучом, что убивает и милует. Нет, не он дарил мне солнце по утрам и дождь по вечерам. Не он раскрашивал золотистой водой моё усталое лицо, когда, объятый сияньем вольности, я лежал на облачном берегу, дышащий и безвозвратно потерянный. Где тот сон, та бесконечная дорога, идущая вдаль, те прозрачные горы над едва различимым горизонтом? Всё, все молнии и рассветы, все мятежные лица и пушистые слова, рвущие с лица улыбку, всё пропало под густой лавиной чёрной, пепельной грязи, которая таилась в моём гнилом сердце с самого рождения. И ради этого, ради бессильной тревоги, трясущей меня, как озябший на ветру кленовый жёлтый лист, ради навсегда отвёрнутых от меня глаз моего духовного отца, моего Творца, ради всего этого я вышел живым из-под серебряных камней? Вернись, прошу!

***

Нет, он не вернётся никогда. Даже если захочет помочь мне. Ведь я сам уничтожил его сумрачно-гладкие руки, которые больше не протянутся ко мне, чтобы вытащить из сердечной грязи. Я порвал себя, вырвал изнутри всё то, чем являлся на самом деле, и не прошу милости от всевышних солнц. Всё сгорит, всё поглотится тугой волной внутренне-разверзнутой магмы, ну и пусть. Я не увижу свой собственный конец. Я сам разорву свои немощные руки, сам наглотаюсь пепла, но толку не будет. Прощай, творец. Прощай и прости меня.