orex x Íncubo
Вечером никогда не потухающая улыбка в форме сердца и горящие глаза перестают существовать, и на их место приходит пустой, будто кукольный, взгляд.
С наступлением сумерек он перестает существовать. Есть только перманентная усталость, которая, подобно гематическому яду, разъедает кровь изнутри вен и плоть, ебаная, никому ненужная плоть, с которой невесть что творится. Которую пожирает голодный, загнанный в угол зверь.
Все как по расписанию. У него все по часам. Двести миллилитров воды из-под крана в семь утра, холодный душ, до одури душное метро, универ, где он всегда должен улыбаться и делать вид, что, чем его долбоебическая жизнь, нет ничего лучше, снова душное и блядское метро, двести миллилитров воды из-под крана и, казалось бы, теплая кровать, которая нихуя не греет, просто потому, что нечего, блять, греть. Приходил домой он либо в шесть, либо в девять, но это не меняло заложенного в «программе» плана: оставшееся до половины первого время заниматься самобичеванием, пожирать самого себя на ужин, поддаваться зверю, чтобы в конечном итоге сдохнуть.
— Осточертело. Надо лечиться.
Вдох.
Который раз он это говорит? Сотый или тысячный? Может даже десятитысячный… Открывает холодильник, хватает давно забытое, наверняка, червивое яблоко, такое же красное, сочное и холодное, как его кровь, и судорожно кусает.
Раз. Два. Три. Выдох.
— Я справлюсь.
Голос переходит на шепот, стук сердца отдает в висках, в ушах, кажется, будто он заполнил всю комнату. Рвотный порыв от маленького кусочка фрукта, который даже не начали жевать. Кенсу и не думает этого делать и сразу глотает. Не прошло и минуты, как маленький кусочек, обильно смоченный слюной, спустился по пищеводу и попал в желудок, а живот будто рассекли ножом, после вынули его и еще раз вонзили, на этот раз прокручивая идеально заточенное острие против часовой стрелки, то и дело раздирая плоть до внутренних органов, не давая жертве элементарно сдохнуть от потери крови или же болевого шока. Он будто уж на раскаленной сковороде, будто слизняк, на чьем пути хлорид натрия.
Он подходит к зеркалу во весь рост, что стоит у окна. Худое и изнеможенное тело — одним словом, сплав костей и внутренних органов, норовящий превратиться в горсть ненужного пепла. На спине можно без труда посчитать количество позвонков, а спереди, меж ребер, впечатление, что вовсе ничего нет. Коленные чашечки болезненно выпирают. Бицепс можно обхватить большим и указательным пальцем, которые даже не выглядят как пальцы.
Несмотря на то что сил ни на что не хватает, говорит он твердо и действительно веря в то, что одолеет этого зверя, одевается и выходит на улицу.
Осень. Конец октября, но кажется, что уже началась зима. Пронизывающий ветер, который не ерошит, а просто выдирает волосы и не дает нормально вдохнуть свежий, влажный воздух. Холодно и мрачно.
Дойдя до ближайшего магазина, он заходит. Судорожно хватает корзину и движется к продуктовым рядам. Сколько он уже тут не был? Месяц? Два? Больше?
Рамен, еще один рамен, и еще три упаковки рамена, два или три яблока и какая-то замученная морская капуста, касса и снова Чонин.
— Ты давно не был здесь.
Тишина. Слишком громкая тишина. Давящая на виски и рассекающая череп на мелкие трещинки, из которых сочится все та же, перемешанная с ехидством и ядом, густая и холодная кровь, разогнанная сосудами до скорости света. Грудь спирает. Ни выдохнуть, ни вдохнуть. До, видимо инстинктивно, стиснул зубы и начал кусать внутреннюю сторону щеки.
— Тебе хватает пяти пачек рамена на месяц? — пробивая несчастные продукты и заинтересовано подняв глаза, спрашивает юноша.
— Отъебись.
Закидывая продукты в пакет, Кенсу спешит покинуть это ненавистное место, но Ким хватает его за руку.
— Су, — на выдохе, — ты ходячая пропаганда анорексии. Это ненормально.
«Ненормально» он как-то по-особому выделил, и это почему-то нереально мотивирует До.
— А тебе-то какая нахуй разница?
Они знакомы со старшей школы. Все по классическому сценарию: пухленького мальчика спасает от насмешек самый сексуальный парень в школе. Ничего не обычного, но почему-то Кенсу относился к Чонину с лютым презрением и какой-то неконтролируемой злостью, воспринимая абсолютно все знаки внимания в штыки. Ким же наоборот не скрывал своих чувств, которые впрочем до сих пор пылают в его груди и буквально вспарывают грудную клетку на части, когда он видит До в подобном состоянии. Это было похоже на безусловный рефлекс.
Начинается новый день. Все по-старому, только в семь вечера До ставит напротив тарелку с заваренным раменом и смотрит. Уже час как смотрит.
— Без страха не взглянешь.
На пороге стоит Ким.
— Как зашел?
— Дверь была открыта.
— Ясно.
На стол приземляется целлофановый пакет с лекарствами.
Так все началось. Безудержным круговоротом. Он просто приходит каждый день и приносит какие-то лекарства и продукты. Не спрашивая, что принести и во сколько. Ничего не говорит, просто дожидается, когда До проснется, и ставит перед ним тарелку с детским пюре, в которое предварительно добавил что-то вроде таблеток для устранения проблем с блядским пищеварением и какие-то ебланские кислющие витамины. Почему-то Су от этого хуевит, но он не говорит ни слова и с всеядным аппетитом глотает содержимое тарелки и, сдерживая порывы рвоты, терпит режущие боли в желудке, ведь подсознательно, до мурашек в глотке, знает, что кто-то ему, но нужен. Он часто задавался вопросом, почему этим «кем-то» стал именно Ким, ведь, по хорошему, ему нужна помощь специалиста, но ответ был лишь один и какой-то бредовый: он подобен зверю, которого хочется приручить и в конце концов сесть на его обливающийся кровью член.
Это была какая-то аномальная, больная любовь, а может не любовь вовсе — так, потребность, единственная панацея. У Чонина конечности скручивает паранойя, когда он втрахивает в матрас этот мешок с костями, когда водит языком по высокочувствительной коже, тем самым изучая анатомию человека, ведь тело Кенсу можно ставить в кабинете биологии. Пальцы ног сводит в судороге ввиду приближающего оргазма, и Су изнеможенно царапает спину Кая в надежде за что-то ухватиться и пытается насадиться еще глубже, но глубже просто некуда, а второй лишь рычит и скалится, как самое настоящие животное, Инкуб вышедший прямиком из Ада, кусает за костлявое плечо, жадно слизывает выступившую кровь, понимая, что гематома будет адски саднить и заживать еще недели две, и в конце концов обильно кончает глубоко внутрь. После этого звериного секса по всему телу расползается что-то наподобие белого шума, а мозг переходит в режим ожидания, и это нравится Кенсу. Им обоим это нравится.
Теперь у До другое расписание. Чонин, приходящий в половину седьмого, сто грамм детского пюре в семь утра, обжигающий душ, машина Кима, пропахшая его терпким парфюмом, который, кажется, разливался кленовым сиропом по чувствительной и бархатистой коже, универ, где он все так же должен улыбаться, снова машина Кима, супермаркет около дома, сто грамм детского пюре и теплая до одури кровать, в которой его ждет юноша.
Неутолимая ненависть к себе медленно угасала, что говорило Кенсу о том, что осталось приручить лишь Инкуба.
