Одиночество на двоих

Кто бы знал, что после долгого заключения я вернусь в это место…

–

Сколько себя помню, я всегда любил романтизировать отдалённые от людских глаз места. Это было чем-то особенным, дававшим ощущение того, что местечко, в котором ты находишься, полностью принадлежит одному лишь тебе, и никто не вторгнется в него без предупреждения, никто не сможет тебя вытащить отсюда, даже если очень сильно того пожелает. Могу сказать сразу, что подобных уютных мест в Нью-Джерси никогда не было, если не брать в счёт ту комнатушку, в которой я жил на тот момент. Исходя из этого, можно легко понять и, возможно, ощутить то, что ощутил я, впервые увидев тот самый домик на дереве, к которому меня любезно привёл Ларри. Не так много мест могут показаться родными с первого взгляда, верно ведь? Вот и я о том же, но именно находящаяся в нескольких метрах над землёй постройка стала для меня чем-то важным, тем, к чему неимоверно тянуло в любом эмоциональном состоянии. Конечно, временами представлять домик на дереве романтичным местом было очень и очень сложно, но, тем не менее, несмотря на некоторые истории, он всё же остался для меня именно таковым. Насколько я знаю, слово «одиночество» подразумевает то, что человек большую часть свободного времени проводит наедине с самим собой и собственным внутренним голосом, но, в таком случае, оставался ли домик на дереве, как выразился Ларри, «крепостью одиночества», если мы стали посещать его исключительно вдвоём? Множество раз мы забирались в него холодной зимой, и это было очень странно, ведь обогревателя там не было, что уж говорить об отоплении, но зато компенсацией служили тёплые пледы, что мы тайком стащили из подвала, пока Лиза была на работе. Вместе с горячим чаем или кофе в термосах вечера были довольно тёплыми. Мы не замечали, когда начинали засыпать, оставаясь в итоге в домике до того момента, когда ранним утром яркие солнечные лучи начинали светить в глаза. Кстати, я точно могу вспомнить, что мы перетащили в домик не только пледы, несколько подушек, но и старый магнитофон, что до этого так же находился в подвале, и это довольно предсказуемо, ведь вряд ли бы мы обошлись без «Смысловой Фальсификации». По крайней мере, встряска нам бы точно не помешала. Частенько я был удивлён тому, что никто не выглядывает из окон из-за громких звуков. Видимо, жители апартаментов Эддисона за всё время проживания рядом с Ларри привыкли к подобному, если сами не подсели на такого рода музыку. На деле же, если быть честным с самим собой, не всё было настолько идеальным, чтобы я хранил в памяти лишь тёплые отрывки нашей жизни, которые были связаны с домиком на дереве. Это не постройка для весёлого времяпровождения, не место для сборов музыкального клуба, не своеобразный вечерний кинотеатр. Домик – это тонкая нить между любовью и болью. Только мы с Ларри могли слышать в этом месте друг от друга то, о чём желали узнать и то, о чём рот не открывался говорить ранее. Всё смешалось в один огромный комок: истории про Джима и мою мать, рассуждения об одиночестве и том, что я не просто так тогда зашёл в подвал, воспоминания прошлого и споры о будущем, которого, как говорил Ларри, могло бы и не быть вовсе. Только сейчас я понимаю, что он был абсолютно прав… Когда истории заходили слишком далеко, настолько, что слушать их больше не было сил, а рассказывать не хотелось либо из-за ощущения дикой пустоты внутри, либо из-за того, что просто наскучило, Ларри доставал из кармана старых потрёпанных джинс знакомую мне на тот момент пачку сигарет «Мальборо» и предлагал мне испробовать табачное изделие. Долго я отнекивался от этого и уговаривал самого Ларри бросить эту затею, но в ответ он лишь приподнимал уголки губ, улыбаясь мне и вместе с этим держа в зубах уже зажжённую сигарету. - Не беспокойся, Сал, от одной в день ничего не будет. И мы оба знали, что он врал. Одна спустя год превратилась в четыре, а то и в пять, а спустя ещё несколько лет Ларри курил уже не обычные сигареты, которые с тех пор не казались мне ужасными по сравнению с новым его увлечением. И если раньше Ларри сам предлагал мне сигареты, то к косякам, которые он сам скручивал в вечера выходных дней, он меня и близко не подпускал. - Сал, блять, отойди и не смей это трогать, - впервые Ларри обращал на меня такой серьёзный взгляд, но это никак не изменило того, что, стоя к нему вплотную, я всё равно пытался дотянуться до самокрутки, которую он, зажав между пальцев, поднял вверх, лишая меня всякой возможности достать её. - Хочешь сказать, что тебе можно, а мне – нет? – подпрыгнув, я почти что дотянулся до запястья Ларри, но тот успел одёрнуть руку. - Тебе я этим дерьмом травиться не позволю. - А сам-то? - Ладно, - внезапно выдал со мной Ларри и, усмехнувшись, всё-таки опустил руку, поднеся скрученное в трубочку наркотическое вещество к губам, - ты прав. Было бы несправедливо, если бы я не дал тебе попробовать. Как-никак, а ты ведь мой... друг, - я почувствовал, как длинные пальцы снимают с моего лица протез, который в скором времени окажется откинутым на лежащие на полу пледы. Стоять перед Ларри без протеза совсем не страшно. Страшно лишь видеть то, как он не спеша затягивается, вдыхая дым глубже в лёгкие. Фантазия вырисовывает дикие картинки, которые через пару лет точно станут явью: исколотые руки, тёмные синяки под глазами, кровь под отросшими ногтями... И моя фантазия, пожалуй, могла бы продолжить работать в том же направлении, если бы я не почувствовал у себя во рту дым, а на своих губах чужие. Этот поцелуй, если можно было его назвать так, длился совсем не долго, потому что воздуха стало моментально не хватать, но, как только мне удалось отдышаться и отделаться от странного привкуса, Ларри снова притянул меня к себе, теперь целуя более настойчиво, будто зная, что сопротивляться я этому не буду. Никогда ранее никто не касался некоторых участков моего тела подобным образом, это было непривычно, даже странно, но никак не неправильно. О какой правильности действий и желаний могут говорить те люди, которые с пятнадцати лет пробовали сигареты, скидывая окурки на находящуюся под домиком на дереве землю, а на выпускном, вдоволь напившись, танцевали не с одноклассницами, а друг с другом, посылая к чёрту мнения тех, кто смотрел на это искоса? Неправильно, но сладко, приятно, желанно. Желанно в такой степени, что в тот вечер мы так и не сумели оторваться друг от друга. Я помню руки Ларри на своих бёдрах, то, как он сжимал их до синяков, заставляя меня прогибаться. Я помню те слова, что он говорил мне, сначала успокаивая меня, прося не делать лишних движений, чтобы не было больно, а потом, когда нам обоим стало невыносимо жарко, когда мы нуждались в прикосновениях друг друга, стонах и вскриках, просьбы успокоиться сменились признаниями в любви, которые эхом отлетали с моих губ.

–

- Значит, теперь мы оба?.. - Мертвы, - договариваю я за Ларри, а он, словно ничего и не произошло, хмыкает, с доброй улыбкой протягивая мне полупрозрачную руку, к которой я тут же прикасаюсь. Теперь она холодная, но это не изменит того, что в частичке моей души, если от неё что-то осталось, от одного этого прикосновения горит алое пламя. – Что теперь? - Мы обязательно что-нибудь придумаем, Сал, но чуть позже. - А сейчас?.. - А сейчас просто сними протез.