Выжить после

— Сейчас экскурсию вам проведу. — широко улыбнувшись, сообщает Костин бывший одноклассник — высокий, полноватый мужчина. — Хвастаться будешь? — по-доброму усмехается Лазарев, обернувшись и подмигнув стоявшей чуть позади него Покровской. — Буду. — радостно кивает Костин товарищ и многозначительно поднимает палец вверх. — Я несколько лет ипотеку взять не решался. Теперь, вот, взял. Мечта сбылась! — заявляет он, разведя руки в стороны. — Уютненько у вас. — улыбаясь, констатирует Саша. — Это все Машенька, супруга моя. — с гордостью поясняет хозяин квартиры. — А там что? — Костя кивает на дверь в углу комнаты, про которую школьный товарищ ничего пока не сказал. — Кладовка. — сообщает тот и, в доказательство, распахнув дверь, щелкает выключателем. Костя заглядывает в помещение и замирает. Выпрямляется резко, смотрит в никуда и молчит. Саша чувствует, как он со всей силы сжал ее руку. Ей кажется, что еще минута — и хрупкие кости кисти предательски хрустнут. Но самое страшное — Костя, похоже, этого не замечает. Костя не видит миниатюрной кладовки. У него плохо освещенное тесное помещение с одинокой лампочкой в потолке — тюрьма. Неожиданная ассоциация перебивает все, заставляет кадры мелькать перед глазами с невероятной скоростью. Костя с поразительной точностью видит в этом помещении душную камеру. Страшные воспоминания врезаются в реальность с такой силой и скоростью, что Лазарев уже не знает, где грань между прошлым и настоящим. Он не знает, где и зачем находится. Он в откровенном ужасе от того, что опять попал туда. Он уже не понимает, что это — долбанные флешбэки. Он не осознает, что еще чуть-чуть и сломает руку Покровской, в панике трясущей его за плечо. Он не видит непонимающих лиц друзей, щелкающих пальцами у него перед глазами. Он просто срывается. Не сказав ни слова, «на автомате» вылетает из квартиры, а затем из подъезда. Скорее. Свобода. Воздух. Тюрьма перед глазами. Костя срывает шарф и расстегивает куртку — только воздуха бы. И снега холодного, мокрого в лицо. Он даже не замечает перепуганную Сашу, стоящую рядом, руки которой не отпустил до сих пор. — Костя… — Покровская, лишь чудом не упавшая во время бега по ступеням, едва стоит на ногах. Касается теплыми ладонями его щек, а после судорожно пытается застегнуть куртку, запоздало осознавая, что не получится — Лазарев сорвал хлипкую молнию. — Костя… — повторяет она. И еще раз. И еще. Саша твердит его имя практически без умолку, не понимая, что происходит. В его глазах — ни одного намека на осознание происходящего. Он сейчас не здесь. — Саша… — он отвечает лишь спустя несколько минут. Когда кинолента, перемотавшая его жизнь в прошлое, перестает виться перед глазами. Когда затхлый запах, сиплые голоса сокамерников и маленькое запятнанное окошко на обшарпанной стене — уже не такие четкие как минуту назад. Когда в груди что-то отмирает. Когда все вокруг перестает быть жутким вакуумом. Он отпускает ее руку только возле машины. Да и то — не сразу, а спустя какое-то время. Как-будто, с трудом сообразив, что сейчас нужно делать. У Саши на запястье красные следы его пальцев. В горле застревает ком. Она видит, как механически, подобно роботу, Лазарев садится в машину. Как он, посидев несколько секунд без движения, закрывает глаза и тяжело дышит. Она судорожно трет друг об друга замерзшие руки и, глубоко вздохнув, решается сесть в автомобиль и нарушить молчание. — Что это было, Кость? — Покровская уже сама держит его за руку, чувствуя, что так надо. — Я… не знаю… — честно признается он и, помедлив, поясняет, — душно там стало. Тюрьма вспомнилась. Осознание приходит внезапно — он все же потерялся там. И до сих пор не выбрался. Саша обнимает мужчину. Утыкается в его плечо. Костя, кажется, окончательно придя в себя, сильнее прижимает ее к себе. Саше вновь становится до дрожи страшно, когда, проснувшись, она не обнаруживает Лазарева рядом. Он сидит напротив, за столом. И курит в полной темноте. — Так и не уснул? — тихо спрашивает она, закусив от волнения нижнюю губу и нащупывая ногами тапочки на холодном паркете. Он только кивает. Саша знает, что он не спал почти двое суток. Саша с трудом сдерживается, чтобы не зарыдать в голос от отчаяния. — У меня, походу, крыша едет, Саш. — он тушит сигарету и, повертев пепельницу в руках, с силой бьет ее об пол. Покровская жмурится от грохота и, завернувшись в одеяло, подходит к нему, осторожно обходя осколки. Обнимает мужчину со спины. — Кость, нужно обратиться к специалисту. Костя гладит ее руки, чувствуя, как немеют его собственные. — Ну я же не псих, Саш. — Господи, ну причем тут это? Кость, я… — Саша слышит, как срывается ее голос. Она боится, что это услышит и он. — Я боюсь за тебя. Боюсь, слышишь? Ты во время этих… — мысли путаются и подобрать подходящее слово не получается, — не знаю, приступов, что ли… себя не контролируешь. Эта девушка для Лазарева — спасательный круг. Она единственная знает, что с ним творится. И пытается помочь. — В последнее время «накрывать» чаще стало. — соглашается он. Устало трет глаза. Костя побывал в тюрьме. Теперь тюрьма есть в Косте. Будучи там он стремился к свободе. Но, оказавшись за пределами забора с колючей проволокой, прежним стать не смог, несмотря на свое фальшивое счастье после освобождения. Прошлое периодически воспроизводится в сознании. Слишком часто. Навязчиво. Четко. До ступора. До судорог. До, судя по ощущениям, вылетающего из груди сердца. — Кость, а если в операционной «накроет»? — с неподдельным испугом отзывается Покровская. — Нужно обратиться за помощью. — настоятельно повторяет она и говорит то, что заставляет Лазарева спешно кивнуть — Я с тобой схожу. — Саша намеренно не произносит слово «хочешь», потому что знает — он согласится. Ему действительно проще, когда она рядом. Ему нужен специалист. И она. Иначе не выбраться. Но у этой долбанной жизни на все свои планы. «Накрывает» снова до встречи с Жулиной — по дороге на работу. Костя чувствует, как все перед глазами мутнеет. В одно мгновение воздуха в автомобиле становится катастрофически мало. Лазарев, вцепившись в руль мертвой хваткой, видит лишь тусклую полоску света и кромешную тьму вокруг. И чувствует тяжесть на запястьях — как от наручников. Внутри становится как-то болезненно тяжело. И тревожно до невозможности мыслить. Саша понимает, что происходит, слишком поздно. Когда уже нет возможности ни то, что сделать что-либо, а даже сказать. Покровская не успевает и испугаться того, что отчужденный Костя даже выжать педаль тормоза не в состоянии. Машина, бесконтрольно вырисовывая зигзаги по заснеженной дороге, влетает в столб. Грохот. Визг тормозов автомобиля, ехавшего сзади. Перепуганные крики случайных свидетелей аварии. — Ну все, все, не реви. — тихо шепчет Лазарев, прижимая к себе девушку. Саша не плачет — практически бьется в истерике, дрожащими руками обнимая мужчину. Будто пытаясь удостовериться, что он и правда жив. — Ну вы, ребят, везучие… — ошарашенно протягивает стоящий рядом гаишник. — Ага, дальше некуда просто. — негромко констатирует Костя. — Конечно. Машина в хлам, а вы царапинами отделались. Ну не чудо? — продолжает восхищаться лейтенант под аккомпанемент Сашиных всхлипов. А ей просто страшно. Жутко. И больно. Больно не меньше, чем Косте. Потому что она, как никто другой знает, насколько ему сейчас погано. Но ничего не может сделать. И это — самое ужасное. Она не понимает, что, на самом-то деле, ее присутствие — уже неоценимая помощь. Не будь ее — и его бы уже не было. Сошел бы с ума и сгнил в психбольнице. Или еще раньше, там, в тюрьме. Зато сам Лазарев об этом знает. И, честно, не понимает, как жить дальше. Вернее, понимает он только одно — нужно с ней. Без нее — не жизнь. И боится ее потерять, понимая, что жить с психом по собственной воле не захочет никто. А ведь «накрывает» в последнее время все чаще. И все серьезнее и страшнее. Груда металла, некогда носящая гордое название «автомобиль» — неоспоримое тому доказательство. С Татьяной Саша здоровается «на автомате» и гладит Костю, замершего в дверях, по плечу. — Давай… — тихо шепчет Покровская, мысленно подталкивая мужчину. Он заходит. — Я здесь, в коридоре буду. — сообщает она и, едва заметно, как-то устало улыбнувшись, закрывает дверь. И, в бессилии прислонившись к ней спиной, вновь отчаянно борется с желанием расплакаться. Время тянется мучительно долго. Где-то в середине сеанса Покровской становится невообразимо плохо. Она чувствует неладное. Она ощущает всем телом — что-то не так с Костей. Она буквально места себе не находит. Через несколько минут становится легче. Саша, растирая гудящие виски, приходит к выводу, что это — просто стресс. Что она банально сама себя накручивает. Костя выходит спустя какое-то время. Вымотанный. С Жулиной, обеспокоенно поддерживающей его за локоть. — Что? — буквально взметается с лавки Покровская. — «Накрыло» в кабинете… — поясняет Лазарев. В общем-то, Саша в его словах и не нуждается уже — она и так все поняла. Даже раньше, чем он сам. Почувствовала. Покровская, как-то рвано вздохнув — почти что всхлипнув — сжимает его ладонь. — Эта гребанная история когда-нибудь кончится?.. — тихо спрашивает мужчина, в упор смотря на Сашу. Та бессильно пожимает плечами и тут же опускает взгляд, понимая, что должна была сейчас улыбнуться и обнадежить. Вот только, черт возьми, не получилось. — Надо бороться. — уверенно замечает Татьяна, пытаясь поддержать обоих. — Не могу я больше бороться. Правда, не могу. — Лазарев жмурится, почему-то считая себя безнадежно виноватым. — Мы справимся. — мягко шепчет Саша, забирая протянутый Жулиной листок с назначениями. — Справимся, слышишь? — повторяет она, пытаясь достучаться до мужчины. Костя кивает и произносит лишь «спасибо», не понимая, правда, за что ему все это. — Я люблю тебя. — наконец искренне добавляет он, неведомо, как собравшись с силами. — И я тебя. — дрожащим от напряжения и правдивости голосом отвечает Саша. Он заботливо смахивает с ее лица слезу. Болезненно улыбается. Целует ее, исступленно, по-хозяйски обнимая за талию. Она отвечает, устало, обвивая руками его шею, прижимаясь ближе. Подавленно. Минорно. Но вместе. Никто. Не хотел. Так. Мечтали, ведь, о безграничном счастье. Но вышло, что вышло.