Шаг за шагом

— Это как же, вашу мать, извиняюсь, понимать?! — рявкнул взбешенный Чунмён, заставляя тем самым двух дерущихся первогодок отскочить в стороны. Оба раскраснелись, тяжело дышали и пылали чистейшей ненавистью друг к другу, но возразить главе студсовета не решились. Опасно, потому что Ким Чунмён скушает и не подавится. Задолбет нравоучениями, вынесет на повестку дня на школьной линейке и принудит заниматься общественно-полезным делом, насильно укрепляя узы дружбы. И, в конце концов, укрепит ведь. У одного из драчунов оторваны пуговицы на рубашке, у второго на щеке наливался здоровенный лиловый синяк, однако пыл явно поутих. Чунмён, хоть и коротышка, но ужас умеет наводить знатный. Чонин, несмотря на то, что просто стоял рядом, вздрогнул от прошедшегося по коже малоприятного холодка. И на главу студсовета даже не смотрел — мало ли, вдруг еще камнем обернется. — Вашу ж бабушку, сколько можно! — опять вспоминая чужих родственников, орал Чунмён, грозно топая ногами и наступая на скукожившихся школьников. Как бы не рвануло. У Чунмёна от нервов одни головешки остались за три года адской каторги в студсовете. — Мы же только на прошлой неделе все полюбовно решили в дисциплинарном комитете! И снова здравствуйте! Скучно живется? Некуда энергию деть? Я вам найду занятие, бестолочи! Будете у меня каждую травинку в школьном дворе от пыли протирать! Драчуны насупились и виновато опустили головы, увлеченно рассматривая мыски кроссовок. Кто-то уже наверняка представлял, как станет тереть до блеска траву, пока Чунмён будет стоять над душой и перепроверять каждую травинку на соответствие общепринятым нормам и оттенкам зеленого. — Господин Ким Уджин, господин Хан Джисон, — ледяным тоном, не обещавшим ничего хорошего, обратился Чунмён к притихшим провинившимся. — Потрудитесь-ка объяснить, какого хрена здесь происходит. Не вы ли мне несколько дней назад со слезами на глазах клялись, что станете вести себя прилично и ваше имя можно будет смело отыскать в десятке лучших по успеваемости? Чонин тоже отлично помнил эти сердечные клятвы, так как на правах заместителя главы студсовета вынужден был присутствовать на всех дисциплинарных головомойках и вести протоколы заседаний. А это достаточно печальное мероприятие. Но Чунмёна попробуй ослушаться — голову откусит и не подавится. — Ну, я жду. Времени у нас с вами, господа, чертовски много. Можем разместиться с комфортом в кабинете директора. Чай, кофе, конфетки и временное отстранение от занятий прилагаются. Перед промежуточными экзаменами — самое то. Или вы, уважаемые, вознамерились положить большой и толстый на свое образование и решили, что лучше уж пойти по пути сопротивления школьному конформизму? — Я… мы… — неуверенно начал один из дравшихся, Ким, тяжело сглотнув, пока внезапно не заговорил другой голос, глубокий и хриплый: — Они дрались за дело. Чонин поднял глаза и встретился с насупленным, хмурым взглядом До Кёнсу. Откуда он здесь взялся? Спину под форменной рубашкой опять лизнул неприятный холодок, а Кёнсу продолжил на него пялиться исподлобья. Что с ним не так? Чонин с Кёнсу никогда в конфликты не вступал, не утаскивал у него из-под носа последнюю булочку с клубникой в столовой и уж точно не задолжал крупную сумму бандитскому синдикату (представителем которого этот До Кёнсу, несомненно, являлся). Чонин также упрямого взгляда не отвел — ему, вообще-то, не особо и страшно, потому как Кёнсу тоже коротышка, даже крохотней Чунмёна, и с достаточно миленьким личиком, если бы не корчил из себя прожженного якудза и не ходил с мрачным видом, будто только-только вернулся с поминок. Их молчаливая схватка взглядами длилась приблизительно минуту, пока Чунмён не подал голос: — За какое такое дело? Защищали честь дамы? Честь страны? У вас, олухов, никаких проблем нет, из-за чего драться-то? Вы на себя посмотрите, кретины! — сердился глава студсовета, едва ли не огнем из ноздрей дышал. — Это хорошо, что мы с Чонином вас заметили, а будь тут директор или кто из учителей, сразу бы исключили за вашу придурь! — Этот мудак, — ткнув пальцем в Хана, продолжил Кёнсу гнуть свое, вообще не реагируя на чунмёновы крики, — мать Кима оскорбил. — А ты был в качестве секунданта здесь, Кёнсу? — чуточку поубавив уровень злости, сдержанно поинтересовался Чунмён. — Или мимо проходил? — Мимо проходил, — спокойно ответил Кёнсу, а Чонин заметил в его руке пачку сигарет и зажигалку. Чунмён тоже их увидел, его глаза сузились до узеньких щелочек, и он негодующе цокнул языком. — Мы с тобой еще поговорим на эту тему, — Кёнсу пожал плечами, мол, как будет угодно главе студсовета. — А вы, — рыкнул Чунмён вздрогнувшим первогодкам, — привели форму в порядок, утерли сопли и брысь отсюда! Завтра на восемь утра жду вас на крыльце. Будем разбираться с оскорблениями родителей и драками на территории школы. Драчуны спохватились, не веря своему счастью, схватили брошенные в пыли сумки, оправили пиджаки и зайцами разбежались в разные стороны. Чонину с трудом верилось, что все закончилось малой кровью — время от времени Чунмён любил устраивать показательные выступления, а сегодня прямо сама доброта. Магнитные бури на него так подействовали, что ли? Глава студсовета презрительно фыркнул младшим вслед, устало потер шею и повернулся лицом к Чонину. Чунмён, на самом деле, не такой уж и злой, но по-другому он со всеми полудурками не сладил бы. И это принимая во внимание тот факт, что и в студсовете придурков предостаточно. — Ну что, ты домой? — Ты же знаешь, у меня еще дело есть, — с улыбкой сказал Чонин, демонстрируя ему пакет, где лежали аппетитные куриные косточки. И улыбнулся шире, когда услышал быстро приближающееся кряхтение со стороны школьных теплиц. Примерно таким образом кряхтит его соседка, госпожа Сон, какой на днях стукнуло приблизительно лет триста, но которая, тем не менее, умудрилась в прошлом году махнуть отдыхать на Гавайи и вернуться обратно живой-здоровой. Но Чонин знал, что это кряхтение точно не госпоже Сон принадлежит. — О, уже учуял жратву твой уродец, — хмыкнул Чунмён, быстренько отступая назад. У него аллергия на шерсть, помноженная на врожденную брезгливость — он не мог себе позволить сюсюкаться с кряхтящими жителями школьных теплиц просто так, без неприятных последствий. Чунмён как-то рассказал, что едва не отбросил коньки, когда по доброте душевной попытался снять кошку с дерева. С тех пор он любуется мохнатыми и ушастыми только на ютубе и на отрывном календаре в приемной директора. — Эй, он не уродец! Он очень миленький! — недовольно буркнул в удаляющуюся чунмёнову спину Чонин и тут же снова заулыбался, потому как его ноги коснулась чья-то морда, а кряхтение превратилось в радостный лай. — Привет, красавчик! — он опустился на корточки и начал чесать Милашку за ухом. Этот пес появился близ школьных ворот около месяца назад и, судя по всему, жизнь его знатно потрепала: у него не было одного уха, под глазом имелся жутковатого вида шрам, а вместо хвоста — лишь кривоватый обрубок. Но он оказался жутко доброй и забавной собакой, оттого Чонин (с детства обожающий животных) воспользовался преимуществом замглавы студсовета, ныл Чунмёну два дня подряд и добился того, чтобы пес остался в школе на осень и зиму, пока не освободится место в питомнике. Клятвенно пообещал за ним присматривать, кормить и убирать, с чем успешно справлялся. А сегодня у него вовсе королевский пир — повар школьной столовой щедро отсыпала Чонину пакет куриных косточек для его Милашки. Кличка, конечно, к внешнему виду собаки не подходила вообще, но в душе Милашка точно был мягоньким и плюшевым шпицем. — Смотри, что я тебе принес! — он зашелестел пакетом, а Милашка, вывалив из пасти розовый язык, радостно начал махать обрубком хвоста. Чонин трепал собаку по голове, чесал за единственным оставшимся ухом, тер морду, наглаживал холку и только спустя пять минут понял, что за ним неприкрыто наблюдают. До Кёнсу отчего-то никуда не ушел, а наоборот, прислонился спиной к лестнице и нагло закурил, с прищуром разглядывая милующихся Чонина и Милашку. И он действительно выглядел угрожающим — во всем черном, с жесткими волосами торчком, с бритыми висками, молчаливый и зажавший меж пухлых губ сигарету (хотя курение на территории учебного заведения строго запрещено и все такое). И, быть может, Чонин, как безобидный заместитель главы студсовета, примерный ученик, испугался бы, если бы не чувствовал, что с этим парнем не все так просто. До Кёнсу начал пялиться на него практически с того самого дня, как к школе приблудился Милашка, однако, кроме пристального взгляда, ничего более в отношении Чонина (ни хорошего, ни плохого) не предпринимал. Смотрел издалека, иногда поглядывал в столовой и на литературе, которая у их параллельных классов проходила совместно. И на этом все. Чонин только сегодня впервые услышал его голос и узнал, что До Кёнсу курит, не боится злющего демона Чунмёна и любит справедливость. А еще у него на удивление приятный, мягкий баритон. И не то, чтобы Чонин подумал, что он выглядит бесстыже сексуально со своей сигаретой. Нет, определенно нет.

* * *

Перед промежуточными экзаменами в школе всегда начинал твориться форменный дурдом, а в уполномоченном представительстве этого самого дурдома под главенством Ким Чунмёна происходило и того хуже. Наверное, большая часть членов студсовета и их сочувствующих вообще не соображала, чем они конкретно занимались, предпочитая бездумно подчиняться командам Ким Чунмёна. Какие-то ведомости, личные дела, экзаменационные бланки, странные брошюры с запутанным содержимым, отчеты и протоколы — каждый что-то перепроверял либо заполнял. После перехода в старшую школу Чонин, зеленый первогодка, решил вступить в студенческий совет, так как это считалось престижным и крутым занятием для школьника, и полагал, что все будет куда проще и веселее. Как там обычно в аниме и манге у студсовета происходит? Фестивали, игры, соревнования, сверхъестественные происшествия, спасение мира и прочие развеселые развлечения. К третьему, выпускному году, и к мудрым восемнадцати Чонин понял, почему остальные предпочитали ходить на баскетбол, бейсбол или рисование. Тем не менее, вырваться отсюда уже никак не получалось — крепко сдружился со всеми и искренне опасался, что Чунмён мог и порчу наслать за такое гнусное предательство. В большой аудитории, отведенной под рабочее место студсовета, стоял шум и гам: в углу возле книжного стеллажа ожесточенно переругивались, казначей Ким Чондэ яростно что-то подсчитывал на калькуляторе и зыркал на всех так грозно, будто подозревал кого-то из окружающих в нецелевом разбазаривании казны совета. Кто-то заполнял бланки, кто-то перепроверял личные дела, кто-то умудрился в этой суматохе провести профилактическую беседу с первогодками, нарисовавшими неприличное граффити на стене школьного служебного помещения. Чунмён был вездесущ, носился по кабинету из угла в угол и тщательно контролировал все происходящее. Чонин, быстро справившись со своим заданием на сегодня и выложив перед Чунмёном идеально разобранную и оформленную папку с протоколами дисциплинарных слушаний, уселся напротив с требовательным видом. Чунмёна сперва следовало задобрить, чтобы после обратиться с просьбой — Чонин все тактически грамотно рассчитал. Главе студсовета очень пришлись по вкусу хронологически рассованные по файлам протоколы и цветные стикеры с датами — его душа фанатичного перфекциониста была удовлетворена. — Ну вот, можешь же, когда хочешь, Чонинни, — довольно заулыбавшись, молвил Чунмён, с мурлыканьем сытого кота прижимая к себе папку с протоколами. — Могу-могу, — яро закивал Чонин, а затем неуверенно заглянул тому в глаза. Чунмён все сразу понял, сощурился и поджал губы. — У тебя ко мне дело. — Ага. Расскажи про До Кёнсу. — До Кёнсу? — удивленно переспросил Чунмён. — На кой он тебе? — Так я же не в курсе, кто он, — горячо проговорил Чонин, стараясь выглядеть как можно убедительней. — Он перевелся год назад, но в наших папках о нем ничего, кроме стандартного набора и стремной фотографии. Никто с ним не знаком, только ты один, как мне показалось. Нельзя же заместителю главы студсовета не знать чего-то об ученике школы, верно? — Что-то темнишь ты, Ким Чонин, — не обратив внимания на красноречивую речь, подозрительно протянул Чунмён. — Но, так и быть, немного расскажу. Только не жди от меня откровений — я с ним со средней школы не общался. Чонин согласно кивнул и приготовился слушать, пока на заднем фоне Ким Чондэ продолжал доламывать кнопки калькулятора. — Мы учились вместе в одной средней школе и даже неплохо общались, — тяжело вздохнул Чунмён, будто сожалея об этих воспоминаниях. — На третий год он сдружился с очень хреновой компанией, начал прогуливать школу, внешний видок заимел отвратительный и постоянно всем вокруг грубил. А до этого был вполне классным чуваком. Я так и не понял, что ему в голову ударило. В общем, разговаривать с ним стало невозможно. Какая-то нелепая гордыня, нецензурщина сплошная, закидоны дебильные. Разошлись мы, как в море корабли. После выпуска я о нем ничего не слышал и не знал. А вот перед самым его внезапным переводом в нашу школу разузнал, что он со своими друзяшками успел знатно начудить. Лидер их компашки избил человека до полусмерти на какой-то вечеринке, Кёнсу там тоже был, и полиция была, и разбирательство, скандал — даже в газетах об этом писали. Тот самый дружок — богатенький хлыщ, отпрыск каких-то китайских чеболей, быстро от семьи пострадавшего откупился деньгами, оплатил лечение и ничего ему не было. На Кёнсу это происшествие как-то повлияло, в итоге. Он перестал общаться с теми уродами, сменил школу, пытается вести себя тише воды, ниже травы. Но все равно поначалу дрался постоянно — по инерции, наверное. Теперь вроде как взялся за голову, учебу подтянул. Но курит ведь, засранец! — Чунмён негодующе хлопнул ладонью по столу и скривился, будто До Кёнсу нанес ему непоправимую моральную травму своей страстью к никотину. Чонин задумчиво пожевал губу, размышляя над сказанным главой студсовета. В общем и целом, образ Кёнсу недалеко ушел от того, что впечатлительный Чонин успел себе навоображать (не то, чтобы Чонин так часто о До задумывался, просто тот внезапно сам в мыслях объявлялся со своими пронзительными чернющими глазами). Был связан с плохой компанией, участвовал в драках, даже с полицией сталкивался — тот еще кадр. Чонин и не сомневался, что у него где-то там, за душой, темные делишки имеются — впечатление такое производит, да и взгляд чересчур колючий, едкий, как у волчонка, вынужденного защищаться ото всех в одиночку и нападать первым. История, рассказанная Чунмёном, прояснила лишь то, что было в прошлом, но никак не приоткрыла завесу тайны над нынешним До Кёнсу. О чем он думал, о чем мечтал, к чему стремился? Что поменялось в его голове после того инцидента с избитым парнем? Почему он сменил школу и старался нигде не отсвечивать, однако одновременно с этим стоял на учете у дисциплинарного комитета и с кем-то вступал в конфликты? И отчего самому Чонину так интересно во всем этом разобраться? Неужели просто потому, что Кёнсу постоянно на него своими глазищами бессовестно пялится? — А ты чего, хочешь с ним подружиться, Чонинни? — поиграв бровями, хитро поинтересовался Чунмён. — С кем, с кем он хочет подружиться? А как же я? Бест френдс форева? — драматично всплеснув руками, на соседний с Чонином стул плюхнулся вездесущий О Сехун, в студсовете отвечающий за культмассовую работу. — Да вот, про До Кёнсу у меня спрашивает. — Про этого стремного коротышку? — Сехун сделал кислое лицо и назидательно продолжил: — Хён, хорошие мальчики с такими типами не водятся! Тэхён мне сказал, что он был замешан в нехороших делах. Вроде как кто-то умер, бесследно исчез, а потом части тела нашли закопанными в чьем-то огороде прямо под помидорами. А еще он носит с собой ножик, курит что-то подозрительное и наверняка поклоняется дьяволу. — Дьяволу? Который с рогами, копытами и Всадниками Апокалипсиса? — иронично переспросил Чонин, сделав невозмутимое лицо. — Ага-ага, я даже видел у него на руке нарисованную пентаграмму! — заговорщически шепнул Сехун. — Может, он по ночам шляется по кладбищам, разговаривает с мертвыми и еще какую дичь творит! — Сехунни, милый, тебе нужно смотреть поменьше всякой чуши, а больше развивающих программ, — проникновенно проговорил Чунмён. — Я поговорю с твоей матерью, чтобы она отменила подписку на Нетфликс и запретила тебе смотреть что-либо рейтинговей Энимал Плэнет. Лучше уж наблюдать за неистовыми, но безобидными совокуплениями черепашек. — Да ты же сам говорил, хён, что До Кёнсу странный! — возмущенно воскликнул Сехун, оскорбленный таким неуважением от старших. — Мол, рожа у него мрачная всегда, не разговаривает ни с кем, только хмыкает и вздыхает. — Странный не в том смысле, что он наряжается в обтягивающее трико, берет блестящий жезл и идет бороться со злом. Или, например, сочиняет стишки в лучшем стиле Шарля Бодлера, слоняется по кладбищам и служит во славу Сатане, — прокряхтел Чунмён. — Я говорил о том, что он стал замкнутым, молчаливым, угрюмым парнем, хотя в средней школе был намного общительней. А сейчас с его физиономией хоть иди ритуальные услуги рекламируй, — с обидой добавил глава студсовета, будто он действительно обеспокоен изменениями, произошедшими с бывшим другом. Честно признаться, Чонин тоже бы не отказался увидеть какое-нибудь иное выражение лица у Кёнсу. Ему искренне кажется, что улыбка у него очень красивая, но шанса проверить это никак не выпадало — Кёнсу обычно хмурится либо делает абсолютно непроницаемое лицо человека, которому на все наплевать. — А, и еще одно! — спохватившись, вспомнил Чунмён. — По слухам, тот китайский хлыщ на Кёнсу обиду затаил. Вполне вероятно, что некоторые из потасовок, в каких До участвовал уже после перевода к нам в школу, были организованы именно его китайским другом. Сейчас все поутихло, но осадочек у До на душе наверняка остался. — Может, тут неразделенная любовь замешана, а? — вздернув бровями и заулыбавшись, намекнул Сехун. — О, и еще нужно будет сказать твоей маме, чтобы не разрешала тебе смотреть много дорам, Сехунни, — заявил Чунмён и нагло рассмеялся в разобидевшееся сехуново лицо. — Это же тебе не Санта-Барбара, и не Хокинс в Индиане*. Здесь все прозаичней. Чонин же почему-то почувствовал, что эта история далеко не так проста. Или ему лишь хотелось, чтобы так было? Все же До Кёнсу засел в его мыслях глубже, чем казалось в самом начале.

* * *

Чонин вприпрыжку летел к теплицам, лихо размахивая пакетом со всяческим добром, какое точно придется Милашке по вкусу. Школьный повар уже не удивлялся, когда видел в конце учебного дня умоляющее чониново лицо, а сразу выдавал накопленную специально для собаки снедь. К тому же, сам Чонин притащил из дому остатки мясной лепешки, а еще на большой перемене сгонял в магазин за пакетиком молока — Милашка определенно будет счастлив. Чонин уже предвкушал, как радостно начнет он носится вокруг мисок, разыграется и опять попытается запрыгнуть на руки, возомнив себя крохотным чихуахуа, а не упитанной, тяжелой псиной. Приблизившись к теплицам, он услышал скулящее, жалобное повизгивание и до боли знакомый, бархатный, низкий голос, что-то утешительно бормочущий. Чонин не осмелился предполагать, пока не убедится собственными глазами, вышел из-за угла и наткнулся на До Кёнсу, возящегося с Милашкой. Кёнсу снял пиджак, оставшись в одной рубашке, закатал рукава и усердно что-то крутил около передней собачьей лапы. Чонина он явно не заметил, твердя себе под нос: — Все будет хорошо, слышишь? Еще немного потерпи, ладно? — и ладонью ласково потрепал Милашку за единственным ухом. Собака что-то прокряхтела в ответ, лизнув пальцы Кёнсу. Чонин, притиснув пакет к груди, в два шага сократил расстояние и опустился на корточки рядом с До. — Что случилось? Кёнсу крупно вздрогнул от неожиданности, нахмурился и недовольно оглядел Чонина. Наверняка был расстроен, что не сумел качественно поддержать образ крутого парня и испугался. — Напоролся на железяку, балбес, — грубовато ответил Кёнсу, но, тем не менее, успокаивающе погладил Милашку по голове. Чонин опустил взгляд ниже — действительно, передняя лапа зацепилась за кусок железа, еще и кольцом проволоки обмотало вокруг, а из раны уже сочилась кровь. — Есть кусачки? — спросил Кёнсу, пока расстроенный Чонин шмыгал носом и раздумывал над тем, как же Милашке помочь. — Поищу, — клятвенно пообещал Чонин и понесся обратно в школу. Статус замглавы студсовета позволил без лишних объяснений одолжить необходимый инструмент у школьного техника и метнуться обратно к теплицам. В голове стучала тревожная мысль — только бы Милашка не заразился чем-нибудь из-за раны, а эту следом догоняет другая, более неуместная — как тепло звучал ласковый голос Кёнсу, утешающий пса. Такая интонация ему подходила намного больше грубоватых оборванных фразочек. Чонин нашел Кёнсу и Милашку там же, где оставил, поспешно протянул До кусачки и проследил за тем, как тот аккуратно перекусил ими проволоку и внимательно осмотрел лапу, из какой все еще торчал острый конец железки. Милашка трогательно скулил, однако вел себя на удивление мирно. — Нужно будет его придержать, — сказал, наконец, Кёнсу, потирая шею. — Ты подержишь, пока я вытащу из лапы эту штуку? Или, если хочешь, можем сделать наоборот. — Я подержу, — сосредоточенно кивнул Чонин, прижал Милашку к себе, обхватив руками вокруг туловища и ощутив, как тряслась несчастная собака. Кёнсу выдохнул, взволнованно вытер вспотевшие ладони о штаны, почему-то пронзительно посмотрел на Чонина и Милашку, а после резко потянул собачью лапу вверх. Пес визгливо проскулил и дернулся, затем уткнулся мордой в чонинову руку и тяжело выдохнул, лишившись последних сил. Кёнсу достал из рюкзака футболку, разорвал ее на части, накрепко обмотал поврежденную лапу Милашки и почесал его за ухом. — Ты молодец, — ободряюще сказал собаке, затем поднял глаза на Чонина: — Его нужно отнести к ветеринару, может, какую заразу еще подхватил. — Ага, — Чонин вскочил с корточек, на каких сидел все это время и уже шагнул в сторону боковых школьных ворот, когда услышал позади изумленное: — Ты куда? — К ветеринару. Я знаю, где ближайшая клиника. — Так и пойдешь? — А что? — Твои вещи, например, — Кёнсу кивнул головой на сумку, неаккуратно сброшенную на землю прежде. — И еще в клинике обычно нужны деньги. — Ну, мне немного неудобно, — извиняющимся тоном протянул Чонин, покрепче перехватывая Милашку руками. — А деньги у меня есть. Накопленные после подработки в книжном магазине, хотел добавить Чонин, но почему-то не стал. Скорее всего, Кёнсу эта лишняя информация ни к чему. Кёнсу ничего больше не сказал, зато подхватил с земли свой рюкзак и пиджак, закинул на плечо чонинову сумку и беззвучно пошел следом. Молчать Чонину неудобно и откровенно странно, но он Кёнсу практически не знает, чтобы вот так просто завести светскую беседу. А того, что он выпытал у Чунмёна, лучше вообще не касаться — Кёнсу наверняка старался не вспоминать о неприятном прошлом. Потому они шли несколько кварталов в тишине; Чонин нес Милашку, Кёнсу тащился с вещами позади. В регистратуре клиники медсестра смерила их подозрительным взглядом, но, увидев обмотанную собачью лапу, властно велела надеть бахилы, не шуметь и нести Милашку по коридору в третью палату. Ветеринар, мужчина лет за сорок, пахнущий крепким табаком и бутербродами с огурцом, выгнал их на неудобные пластиковые стулья и гаркнул что-то похожее на «ожидайте». Ничего другого не оставалось. Чонин отзвонился матери, написал сообщение Чунмёну, и принялся создавать вид бурной деятельности, роясь в сумке, что Кёнсу любезно ему отдал. В сумке творился бардак — приблизительно такой же, как в чониновой голове. Волнение за Милашку перемешивалось со странными мыслями о том, что Кёнсу оказался не жутким приспешником Сатаны, закапывавшим своих жертв в помидорах (как предполагал Сехун), а тем, кого Чонин никак не мог раскусить. Кёнсу помог Милашке, не пожалел футболки ради него, пошел вместе с Чонином в клинику и в данный момент мирно сидел рядом, уткнувшись носом в учебник по обществознанию, хотя мог бы, по сути, всего этого не делать. Мог бы подыграть своей репутации и быть трафаретным плохишом, какому на все и на всех насрать. До Кёнсу был абсолютно непонятным, спутывал чониновы мысли морскими узлами, даже не догадываясь об этом. Чонин тяжело вздохнул, прекратил нервно расфасовывать по отделениям внутренности сумки и прикрыл глаза, улегшись затылком на жесткий край спинки кресла. От Кёнсу пахло сигаретами и мятной жвачкой, он тихонько перелистывал книжные страницы, пока Чонин со странным воодушевлением осознал, что До Кёнсу выберется из его головы еще нескоро. Через два часа они забрали подлатанного Милашку, отнесли его обратно в теплицы, соорудили ему удобное ложе из тряпок в самом теплом и сухом углу, высыпали на тарелку еду, налили молока и воды и тихонько выбрались наружу, когда вымотанный переживаниями пес уснул. — Ну… до завтра? — неуверенно выдавил из себя Чонин. — Угу, — небрежно кивнул ему Кёнсу и пошел в противоположную от Чонина сторону. Как выяснилось, у него тоже была припасена еда для Милашки. Сердце Чонина подозрительно екнуло.

* * *

 — Вообще не понимаю, что ты нашел в этой собаке, хён, — скривился Сехун, решивший составить Чонину компанию на большой перемене, потому что тот собирался проведать Милашку. Сехун поспешил улизнуть из-под всевидящего ока Чунмёна, так как тому требовались жертвы для очередного срочного поручения, а Сехун, несмотря на членство в студсовете, был противником ревностного выполнения общественной работы. — Она жуткая, — добавил он, глядя на то, как Чонин наливает в миску воду и чешет радостного Милашку под подбородком. Согласно авторитетному мнению О Сехуна, найти «что-то» можно было только в чистеньких и крохотных собачках и кошечках, а не в большой и потрепанной дворняге. — Как по мне, он очень милый. И добрый, — безапелляционно заявил Чонин. — О нем хочется заботиться. — Да-да, как я мог забыть. Опять твой странный вкус в действии, — тяжко вздохнул Сехун, будто потеряв последнюю надежду на чониново возвращение к правильному пути и верным предпочтениям. — О чем ты? — Ой, не тебе ли предлагала встречаться Сон Дахён, которая у нас вроде как считается самой симпатичной старшеклассницей? И это не мое мнение, это официальные статистические данные! — Кто вообще занимается такими подсчетами? — недоуменно вздернул бровь Чонин. — Неважно! Так что, тебе или не тебе, Чонин-хён? А ты ей отказал? — Ну, мне было неинтересно такое. И еще она не в моем вкусе. — Вот! — торжествующе возвел палец в потолок Сехун. — Что и требовалось доказать! Странный вкус в действии! Три года в студсовете плохо на тебя повлияли! Тогда кто же в твоем вкусе? — Не знаю. Я об этом не задумывался. Наверное, кто-то милый и добрый. Как Милашка, — Милашка, как будто поняв, что говорят про него, высунул наружу шершавый розовый язык и звонко тявкнул прямо в чониново улыбающееся лицо. — Хён, эта собака далека от характеристики «милый», как Чунмён-хён далек от классического балета. То есть, это целая бездонная пропасть, — назидательно буркнул Сехун. — Мне нравятся такие собаки. К тому же, Милашка, пережив немало, потеряв ухо и хвост, остался добрым и доверчивым, — сообщил другу Чонин. — Он только кажется жутким. На деле — нежнее котенка. — Члены студсовета все с приветом, — сделав драматическую паузу, трагически изрек Сехун. — Поспешу тебе напомнить, что ты тоже член студсовета. — Я знаю. Пора уже уносить ноги, эта шхуна тонет, — секунду поразмыслив, Сехун продолжил подозрительным голосом: — Теперь я понимаю, почему тебя зацепил До Кёнсу. Ты полагаешь, что он добрый и доверчивый, несмотря на мрачноватый видок? Произнесенное вслух чужое имя пустило по коже Чонина целый табун из колких мурашек, горячо осевший в пояснице. Сегодня в столовой они пересеклись взглядами — черные глазищи Кёнсу, как и всегда, завораживали, но Чонин не осмелился сделать что-нибудь еще. Кивнуть или поприветствовать — постеснялся, что Кёнсу странно воспримет его попытку дружелюбия. Да, они вместе помогли Милашке и провели некоторое время рядом, но этого было явно недостаточно для шага в следующий этап отношений. Пускай Чонин отчаянно хотел поскорее шагнуть хоть куда-нибудь; хотел приблизиться к До Кёнсу хотя бы на пару сантиметров. Чонин вообще не представлял, что нужно сделать, чтобы все сдвинулось с мертвой точки. С животными было намного проще. Милашке вот вполне хватило пакета с куриными косточками и ласковых почесываний, дабы проникнуться к нему симпатией. С Кёнсу этот номер точно не прокатит. Хотя Чонин, честно говоря, хотел бы потрогать пальцами волосы Кёнсу. Неужели они такие же колючие, какими кажутся на вид? — О чем это ты? — переспросил Чонин, пряча от Сехуна зарумянившиеся щеки. — Чунмён-хён мне рассказал, как вы таскали собаку к ветеринару. Вдвоем. И что Кёнсу вел себя вполне прилично, даже не попытавшись выторговать для дьявола твою душу, — хмыкнул Сехун, довольный собственной шуткой. — Он мне очень помог, — признался Чонин, на что О скептически приподнял бровь, но дальше ничего не стал комментировать. А вот Чонин не сомневался — дьяволу его душа определенно не достанется. Вполне вероятно, что До Кёнсу уже успел присвоить ее себе, даже не подозревая об этом.

* * *

Чонин увлеченно рылся в книжной полке школьной библиотеки, подыскивая информацию для доклада по истории, когда услышал тот самый голос, какой он с недавних пор был способен узнать из тысячи прочих. Он взволнованно осмотрелся по сторонам, прошелся между стеллажами и натолкнулся на письменные столы, за которыми корпели над талмудами школьники. За одним из них сидел Кёнсу, а напротив него — чонинов одноклассник, капитан баскетбольной команды, Сон Хёну. Кёнсу водил пальцем по странице учебника и тихонько о чем-то говорил, пока Хёну ему сосредоточенно внимал и записывал что-то в тетрадь. Чонин, мучась от неизвестности и жгучего интереса, не придумал ничего лучше, как дерзко усесться на соседний с баскетболистом стул и обаятельно улыбнуться. Он хорошо знал, что его улыбка в определенной ситуации могла сотворить настоящее чудо. — Привет! Хёну рассеянно кивнул, калякая в тетради, а Кёнсу, на мгновенье задержав взгляд на чониновой улыбке, нахмурился. — Что делаете? — Физику, — замогильным голосом произнес одноклассник, будто планировал прямо здесь и сейчас испустить дух. Нет, физика, конечно, суровый предмет, но не убивающий. Чонин опять глянул на Кёнсу — тот цыкнул языком и нервно дернул карандашом, смирившись, что от объяснений не отвертится. — Чунмён пообещал простить мне курение на территории школы, если я подтяну пару человек по физике. — Я, наверное, быстрее выступлю на олимпиаде с номером фигурного катания, чем разберусь в этой фигне, — обессиленно протянул Хёну и со стоном упал лицом в учебник. Чонин удивленно застыл, но тут же вспомнил, что Кёнсу действительно хорош в физике — он даже входил в десятку лучших, несмотря на скромные результаты по другим предметам. А Чунмён убил сразу двух зайцев — и дисциплинарное наказание применил, и оказал посильную помощь отстающим. Спортсменам обычно ставили проходные баллы за заслуги и прославление имени школы в соревнованиях, но промежуточные экзамены все обязаны были сдавать самостоятельно. — Ясно, — проговорил Чонин и удобней устроился за столом, приготовившись слушать. Даже ладонь под щеку уместил, делая чрезвычайно заинтересованное лицо. — А ты почему здесь? — спросил Хёну. — Ты же отличник, Чонин. — Но я тоже не понял несколько тем по физике. Почему бы не повторить? — и он опять улыбнулся Кёнсу, подключая все внутренние ресурсы обаяния. Лицо Кёнсу сделалось непроницаемым, он покрепче сжал карандаш, но ничего не сказал, продолжив размеренно объяснять. Он не сердился, не злился, а терпеливо повторял то, что у него переспрашивали. Его голос мягко обволакивал и убаюкивал — Чонин непременно поддался бы сонливости, если бы не был так занят разглядыванием Кёнсу. Он давно заметил, что у Кёнсу очень светлая и кажущаяся нежной кожа, но только сегодня с восторгом первооткрывателя разглядел две крохотные родинки на шее и возле уха. Черные волосы немного отросли, на лоб падала челка, а пушистые ресницы отбрасывали тень на щеки. Чонин ненадолго позволил себе задержаться взглядом на губах Кёнсу — пухлых, чувственных, привлекательно розовых. В данный момент Кёнсу не выглядел мрачным, подозрительным или угрожающим. К нему хотелось прикоснуться, вдохнуть знакомый запах сигарет и мятной жвачки, уткнуться носом в волосы и замереть так, наслаждаясь чужим теплом. Возможно, Сехун прав, и у Чонина впрямь странный вкус, однако он в жизни не встречал никого привлекательней Кёнсу. Потому он даже не задумывался о том, что они оба парни, и что испытывать такие трепетные желания к До Кёнсу — неправильно и ненормально. Один взгляд огромных черных глазищ — и мысли Чонина предпочитали панически спасаться бегством, оставляя разбираться со всем трепыхающееся сердце. Спустя полтора часа, когда Хёну заявил, что с него довольно и чертова хренотень из ушей скоро польется, Кёнсу объявил, что мучения на сегодня закончены. Хёну совсем неспортивно радостно взвизгнул и умчался из библиотеки, пока Кёнсу упаковывал вещи в рюкзак, а Чонин набирался решимости. Или сейчас, или никогда. Ну, точнее, завтра или послезавтра, но все равно. — Не хочешь перекусить? — громко спросил Чонин, задержав дыхание и крепко стиснув лямку сумки. Кёнсу замер и неверяще глянул, словно посчитал, что ослышался. — Давай поедим. Вдвоем. Я угощаю, — Чонин надеялся, что его голос не слишком отчаявшийся и тоненький. — Я знаю отличную палатку, где продают вкусные булочки с мясом. — Хорошо, — Кёнсу поджал губы и закинул рюкзак на плечо, а у Чонина будто выросли крылья и грудь распирал надувшийся воздушный шарик из глупой, детской радости. Они купили по пять булочек каждый — Кёнсу упрямо не разрешил за себя заплатить — и уселись на лавочке в крохотном сквере. Отмалчиваться и робеть Чонин больше не собирался, потому как такой чудесный шанс найти общий язык с Кёнсу выпадает ему впервые. И если он облажается, вполне вероятно, что Кёнсу не то, что не заговорит с ним — даже не посмотрит. — Так значит… физика с отстающими, да? — Ага, — кивнул Кёнсу, забавно, как хомяк, жуя булку. — Чунмён подловил меня с сигаретами. С ним проще согласиться, иначе не отстанет. — Таким же принципом руководствуется весь студсовет, да и все учителя тоже, — хихикнул Чонин. — И как, не тяжело тебе с Хёну? — Ну, он толковый, просто кое-что упускает из виду. Я ему привожу примеры из баскетбола — так ему проще, — ответил Кёнсу, пожимая плечами. — Ты беспокоишься за него? — Он сказал, что если завалит экзамен, то не попадет на школьный чемпионат, который команда уже третий раз пытается выиграть. А Хёну капитан и, типа, лучший игрок. Жаль, если пролетит с чемпионатом, он хорошо играет. А еще он при виде меня не крестится и не шепчется с окружающими, делая большие глаза — это многого стоит, — горько хмыкнул Кёнсу. — Я тоже так не делаю, — поспешил напомнить Чонин. — Да, ты тоже, — взгляд Кёнсу задержался на нем пару секунд, а потом опять вернулся к ароматной булочке. Чонин вгрызся в тесто, пытаясь сдержать глупую улыбку и не выдать своих чувств из-за мимолетной похвалы Кёнсу. Почему-то осознание того факта, что Кёнсу выделял его из всех прочих, грело сердце. И, в отличие от Хёну, Кёнсу частенько на него смотрит. Это что-то да значит, верно? Они еще долго говорили о всяких пустяках, о школе, о демоне Чунмёне, об экзаменах и Милашке, а затем Кёнсу был со всех сторон атакован компанией бродячих кошек. Они так жалобно мяукали и проникновенно заглядывали в глаза, что Кёнсу, не выдержав, скормил им оставшиеся булочки, а Чонин, капитулировав, отдал свои. И когда бродячие троглодиты убедились, что у школьников больше ничего съестного нет, то вальяжно удалились шантажировать парочку на соседней лавке. Кёнсу хмыкнул и неожиданно тепло улыбнулся, а Чонин восторженно замер, впервые видя, как страшный и ужасный До Кёнсу улыбается. Он оказался прав — улыбка была действительно невероятно красивой и очаровательной, озарив все его лицо и заставив плясать смешинки в черных глазах. Чонин неосознанно приложил руку к груди, где, разогнавшись, барабаном колотилось сердце и ляпнул первое, что пришло на ум: — Знаешь, ты очень милый, когда улыбаешься. Делай так чаще. Кёнсу странно посмотрел на него, улыбка его померкла, выражение лица вновь стало серьезным. Он, глянув на часы, сказал, что ему пора, сухо попрощался и как-то подозрительно быстро ушел. Чонин не успел добавить, что торопящийся домой суровый, страшный школьник, опутанный жутковатыми легендами с ног до головы — тоже достаточно мило. И вообще До Кёнсу весь, с темной макушки до пяток, невозможно милый. А его покрасневшие от смущения кончики ушей — вовсе контрольный выстрел прямиком в трепыхающееся чониново сердце.

* * *

Лед, наконец-то, тронулся, и Чонину волшебным образом нередко удавалось уговорить Кёнсу поесть вместе после школы. Он стоял под классом Кёнсу до тех пор, пока тот не соглашался, бурча что-то о надоедливых членах студсовета, от каких нет покоя. В течение октября они на пару перепробовали выпечку в палатках во всех скверах близ школы, один раз были в раменной по совету Кёнсу — горячие супы там пальчики оближешь, а еще они ухитрились спрятать по карманам жареных кальмаров, чтобы потом хрустеть ими, возвращаясь домой. И с каждой проведенной рядом с До минутой Чонин лишь укреплялся в мысли, что Кёнсу невероятно прелестный. А также веселый, ироничный и смешливый, к нему просто нужно было найти подход. Как к Милашке, который сперва Чонина к себе не подпускал, а теперь только одного Чонина и слушался. Кёнсу совсем не угрюмый и молчаливый, просто не привык откровенничать с незнакомцами. Чонин же с упорством и мощью ледокола смел все преграды, какие мешали Кёнсу перед ним раскрыться. Тот поначалу ворчал, хмурился и нервничал из-за внимания, каким окружил его Чонин, но, в конце концов, смирился. И даже как-то тихонько признался, что давным-давно ни с кем так долго не разговаривал. Не считая Сон Хёну — но там только физика и баскетбол, не то. Кёнсу громко и заразительно рассмеялся, услышав, что поговаривали о нем в студсовете. О трупах, помидорах, исчезнувших людях и служении дьяволу. Сказал, что Сехун действительно мог видеть на его руке нарисованную звезду, но она, увы, с оккультизмом никак не связана — просто шестилетняя сестра Кёнсу недавно надумала стать мастером татуировок и на брате отрабатывала технику. И в качестве доказательства показал руку — на запястье была фломастером нарисована кривоватая красная роза. — Тогда я не пойму, откуда взялись все эти слухи? — недоуменно спросил Чонин. — Наверное, так интересней живется, если есть о ком поговорить и посплетничать. — Но ты-то не спешишь развеивать эти тупые сплетни, Кёнсу. — А зачем? Это весело. А кто захочет — всегда может подойти и спросить у меня лично. До сих пор желающих не было, — криво ухмыльнулся Кёнсу. — Ну, кроме тебя, Чонин. Они не затрагивали только одну тему — прошлое Кёнсу, среднюю школу и плохую компанию. Чонин уважал его желание, пускай в глубине души очень хотел кое-что выяснить. Про китайского хлыща и про обиду, которую тот на Кёнсу затаил. Они никак не могли наговориться, совместный перекус превращался в долгую прогулку по улицам, какую обоим не хотелось заканчивать. Иногда Кёнсу позволял провести себя до дома, но всегда останавливался, не доходя до цели, на перекрестке, прощался и просил Чонина дальше не идти. Почему — не объяснял, нормального ответа не давал, угрюмо отмалчиваясь или говоря, что это не его, Чонина, дело. Чонин, с каждым днем смелея все больше, справедливо полагал, что таинственные дела Кёнсу отныне и его дела тоже, допытывался, раздражал, но пока что оставался ни с чем. В этот раз ледокол Чонина наткнулся на чересчур крепкую льдину. Кёнсу отмалчивался партизаном, переводил разговор на другую тему либо не говорил вовсе — сердился и уходил. Первый поцелуй у них случился внезапно — Чонин его вообще не планировал, хотя давненько об этом задумывался, особенно когда недвусмысленно разглядывал губы Кёнсу. В тот день они вместо традиционного перекуса пошли в кино — Чонин ныл о премьере долго и нудно, говорил, что Сехун ни за что с ним на такое не пойдет, поэтому Кёнсу просто обязан был составить ему компанию. В итоге фильм Кёнсу понравился, пускай он не видел ни одной части франшизы, но он задавал Чонину кучу вопросов и загорелся желанием прочитать все комиксы о компашке супергероев. Чонин же любовался Кёнсу. Даже горячо ожидаемый фильм отошел на второй план, пока Чонин смотрел, дышал неожиданно полюбившимся запахом сигарет и мятной жвачки, наблюдал исподтишка или открыто пялился на Кёнсу, заставляя чужие щеки покрываться очаровательным румянцем. Кёнсу бурчал, пряча за этим смущение, но, тем не менее, держался рядом и не отдернул руку, когда Чонин мимолетно коснулся его ладони. Сердце опять сладко екнуло. Судя по всему, Кёнсу тоже забылся, потому как позволил Чонину довести себя до дома. И очнулся, только остановившись перед подъездом многоэтажки, взволнованно сунув руки в карманы и хмуро поглядывая на Чонина из-под густых бровей. Он вроде как хотел что-то сказать или собирался с духом, но Чонин его опередил — подался ближе, провел пальцами по бледной щеке, задержавшись большим на нижней губе. Внутренности поджались от страха и нервозности, но он все-таки прошептал, еле ворочая пересохшим языком: — Не хмурься. Я ведь говорил, что ты очень красивый, когда улыбаешься? — Ты говорил — милый, — таким же неровным шепотом поправил Кёнсу. — И это тоже, — с улыбкой согласился Чонин и сделал еще шажок. — Чонин, подожди, я… — Я тебе нравлюсь? Кёнсу оторопело моргнул и запнулся, смотря на чонинову скулу. — Или ты терпеть меня не можешь? Я тебе противен? Ненавидишь? Я — замглавы студсовета с прибабахом, и ты не знаешь, за какие грехи я свалился на твою гол… — Чонин замолчал, не договорив, потому как чужая холодная ладонь резко легла на его губы, запечатывая. — Ты действительно замглавы студсовета, который свалился на мою голову, — торопливо, задыхаясь, пробормотал Кёнсу. — Но да, ты мне нравишься. Давно. Очень сильно. Так, что все путается внутри и почему-то страшно. У Чонина в груди разлилась невыносимая, щемящая нежность и дыхание напрочь сперло от осознания, что суровый, ужасный До Кёнсу (хотя на самом деле — добрый и веселый) только что сказал ему кое-что важное. Чонин ласково поцеловал до сих пор прижатую к его рту руку, не дал отдернуть, держа за запястье. Коснулся губами пальцев, не сводя при этом с Кёнсу пронзительного взгляда, решив еще немного его смутить. — Ты мне тоже нравишься. Давно и очень сильно, — с очередным словом он помечал поцелуем ладонь, каждый палец, пока мурашки кололи спину и собирались горячим комком в животе. Кёнсу слабо пытался отстраниться, но Чонин в отместку дернул его на себя, властно сгреб в охапку, прижал одну руку к пояснице, вторую положил на чужую очаровательно заалевшую щеку и легко, нежно поцеловал. Губы Кёнсу сладковатые из-за привычной мятной жвачки, мягкие и целовать его невыносимо приятно. Внутри же Чонин восторженно заверещал в тот самый момент, когда Кёнсу робко ответил на поцелуй. Он не знал, сколько прошло времени — час или всего одна минута, но все же Чонину пришлось Кёнсу отпустить, выдохнуть и привести взбаламученные чувства в порядок. Кёнсу выглядел не лучше — взъерошенный, уши и шея ярко-красные, опять нахмуренные брови и недовольное лицо, но Чонина этим не проведешь. Он Кёнсу давно раскусил и понял, что за таким вот грозным взглядом тот скрывал смущение. — Надеюсь, нас никто не видел, — нервно хихикнул Чонин. — Об этом нужно думать до того, как лезть с поцелуями. — Но тебе же понравилось? Да? Да ведь? Кёнсу просто молча кивнул, закусив губу, и Чонин внутри заверещал снова. И опять жутко захотелось целоваться. Но нельзя, небезопасно, несмотря на то, что улица кажется пустой. Тем не менее, окончательно обнаглевший Чонин напоследок своровал еще один поцелуй, мазнул губами возле чужого уха и помчал домой, пока Кёнсу проворчал что-то про сумасшедшего замглаву ему в спину. Колотящиеся чувства с трудом утихомирились ближе к ночи.

* * *

На следующий день Чонин летел в школу на крыльях (любви, как он предполагал, целую ночь проворочавшись и думая о поцелуях Кёнсу, какие хотел бы поскорее получить) и едва не снес с крыльца с Чунмёна. Тот вместе с сонным, недовольным Сехуном проверял внешний вид учеников и заполнял журнал посещений, потому возмущенно запыхтел, получив от Чонина локтем в бок. — Не думал, что мне придется когда-нибудь объяснять это здоровому восемнадцатилетнему лбу, но у нас по коридорам не бегают, Ким Чонин. — Прости! Я случайно! — Можешь к До Кёнсу не торопиться, хён, его сегодня не будет, — зевнул Сехун, который знал о зародившейся дружбе между Чонином и Кёнсу, но все равно упрямо ее не одобрял. — Мать его звонила, сказала, что он плохо себя чувствует. Чонин никак не мог сбежать с занятий либо отвертеться от обязанностей члена студсовета, на уроках изнывал от волнения, не отводя взгляда от настенных часов. Стрелка ползла слишком медленно, будто нарочно затягивая время. Чонин нервничал, думал о Кёнсу и стабильно раз в несколько минут называл себя дураком, ведь до сих пор не знал его номер телефона. Затем он вспомнил, что был заместителем главы студсовета и всегда мог заглянуть в личную карточку любого ученика — До Кёнсу в том числе. Чонин посчитал, что гораздо романтичней будет, если он внезапно придет в гости с чем-нибудь вкусным и, несомненно, целебными поцелуями, потому тайком переписал себе лишь точный адрес. Еле-еле дождался конца уроков, проведал Милашку, быстро переделал поручения Чунмёна в студсовете и попросился домой. Чунмён смерил его многозначительным взглядом, но все же великодушно отпустил. Но не успел Чонин выйти за порог школы, намереваясь купить Кёнсу здоровенную гору булочек с мясом, как его окликнул чей-то грубоватый голос: — Эй, ты! С правой стороны от него, откуда ни возьмись, появился подозрительного вида парень — ниже Чонина, с бритой головой, в потертой кожаной куртке и выражением лица отпетого головореза. Кёнсу со своими нахмуренными бровями даже рядом не стоял с этим типом. Чонин был не из робкого десятка, но все же прижал сумку к себе покрепче и приготовился дать деру — от таких персонажей ничего хорошего ждать не следует. — Это ты мне? — Тебе-тебе, красавчик, — незнакомец неприятно осклабился, цокнул языком, смерив Чонина с ног до головы презрительным взглядом. — В общем, дело такое. Если тебе дорого твое смазливое личико, не лезь к До Кёнсу, понял? — Прошу прощения? — прикинулся дурачком Чонин, одновременно лихорадочно соображая, кто бы это мог быть и как Кёнсу вообще связан с этим сомнительным субъектом. — Глуховат? Говорю, от Кёнсу лапы убери, не то обломаю. Я вчера еле стерпел, пока вы возле подъезда сосались, так и хотелось вмазать, чтобы ты свои зубки глотнул. У незнакомца был непривычный акцент, но это Чонину ни о чем не говорило. Зато упоминание о вчерашнем вечере и поцелуе с Кёнсу заставило его неприязненно поморщиться и переспросить, не скрывая раздражения в голосе: — Ты что, следил за нами? — За вами? — мерзко рассмеялся тот. — Не за вами, а за Кёнсу. А ты стал слишком часто около него крутиться. Отвали по-хорошему. — А то что? — вздернул подбородок Чонин, с вызовом глядя на собеседника. Тот хищно оскалился. — А то… — и он сделал неожиданный выпад, замахиваясь кулаком, но Чонин успел уклониться и костяшки лишь немного задели его щеку. Зато второй удар попал в цель — в нос. Боль оглушительная, у Чонина плясали звезды перед глазами и шумело в ушах, но он ухитрился наступить незнакомцу на ногу и ударить кулаком в подбородок. Тот, не ожидая сопротивления, отошел на шаг, сплюнул красноватую слюну на асфальт и языком проверил разбитую губу. Отчего-то растеряв весь боевой пыл, он запыхтел, злобно глядя на Чонина. — Надеюсь, ты усек, что со мной шутки плохи? — грозно рявкнул незнакомец, несмотря на то, нужный эффект им не был достигнут и Чонин больше разозлился, чем испугался. — Отвали от Кёнсу! — Да пошел ты! — крикнул в ответ Чонин, намереваясь вдогонку некрасиво ругнуться, но увидел, как ему навстречу бредут две пожилые женщины, и сдержался. Подозрительный тип еще секунду поиграл бровями, странно засопел, а потом, прихрамывая, ушел. Чонин потрогал пальцами ноющий нос, невозмутимо рассмотрел кровь, оставшуюся на подушечках, и решил отложить визит к Кёнсу до лучших времен. Вряд ли он или его домашние оценят приход непонятного парня с распухшим носом и синяком на скуле.

* * *

Кёнсу вернулся в школу на следующий день и нашел Чонина в коридоре, когда тот как раз в красках пересказывал Чунмёну и Сехуну удивительную, но абсолютно выдуманную историю о грабителе, собиравшемся украсть у него кошелек. У Чонина распухшая переносица заклеена пластырем с милыми розовыми сердечками (другого в аптечке не нашлось, а идти за нормальным было лень), на щеке справа темнел синяк, и он с вдохновением вещал, размахивая руками: — Потом я его еще по заду пнул, так-то. — И он убежал? — скептично переспросил Сехун. — Естественно. Но недалеко. Кто-то вызвал полицию, его скрутили и повезли в участок. — Ты тоже давал показания? — Ага. — А я ведь предупреждал, чтобы ты не связывался с До Кёнсу. Из-за него все может пойти по пиз… Эй, хён, привет! — преувеличенно бодро воскликнул Сехун, прячась от Кёнсу за коротышку Чунмёна и постепенно оттаскивая того подальше. — Ну, Чонин-хён, мы еще потом поговорим! Кёнсу выглядел бледноватым (бледнее, чем обычно), но вполне здоровым, и это отчего-то Чонина бесконечно обрадовало. Он улыбнулся и тут же поморщился — рана на носу и ноющая скула не давали использовать свое основное оружие в полную мощность. Кёнсу вновь хмурый и мрачный, его даже не насмешил пластырь с сердечками (хотя Сехун над ним бессовестно ржал минут десять), и Чонин почему-то не знал, как начать разговор. У него в голове куча вопросов, но он сомневался, стоит ли их вообще задавать. — Замглавы студсовета может прогулять первый урок? — неожиданно спросил Кёнсу. — Я полагаю, что может, — кивнул Чонин, приблизительно понимая, куда клонил Кёнсу. — А еще замглавы студсовета знает, есть ли в школе неиспользуемые помещения? — Знает. И у него даже есть от одного из них ключ. Они закрылись с Кёнсу в чулане на первом этаже, он усадил Чонина на стол, заставленный со всех сторон швабрами, сам остановился напротив максимально близко и осторожно коснулся пальцами поврежденной скулы. Прикосновение легкое и нежное, будто перышко, и Чонин не сумел сдержать довольную улыбку. — Что случилось? — Подарочек от твоего поклонника. — От кого? — недоуменно переспросил Кёнсу, собираясь отнять руку от чониновой щеки, но тот упрямо вернул ее обратно, утыкаясь носом в запястье. — Какой-то мудак вчера встретил меня после уроков, сказал держаться от тебя подальше. Он видел, как мы целовались возле твоего подъезда и пообещал, что я глотну зубы, если сделаю так снова. Я ведь даже без зубов все еще буду тебе нравиться, Кёнсу? Потому что я как раз собирался тебя поцеловать. Еще вчера. Я шел к тебе домой, пока этот урод меня не остановил, — сбивчиво и торопливо выдал Чонин, в то время как Кёнсу внимательно его слушал, а затем, скривившись, будто от неприятного запаха, потер лоб. — Я знаю, что это за хмырь. — Глава твоего фанклуба? Сасэн-фанат? — Вей. — Вей — это китайское имя. — Вей — китаец. Мой… старый знакомый. — Тот самый знакомый, который избил когда-то какого-то парня до полусмерти? Кёнсу вообще не удивился осведомленности Чонина. Он тяжело вздохнул и как-то расстроенно продолжил: — Да. Он вроде как угомонился после нашего разговора полгода назад, но опять взялся за старое. — Он в тебя влюблен? Этот Вей? — Чонин даже не попробовал скрыть в голосе ноток ревности, пускай наверняка с розовым пластырем и праведным гневом выглядел просто потрясающе. — Типа того. Чонин, мне так жаль… — Кёнсу опять погладил его по щеке, второй рукой находя его ладонь и переплетая пальцы. — Ублюдок еще пожалеет об этом. — Все в порядке. Он не особо-то страшный. Вообще не страшный. Какой-то тюфяк на ножках. — Да, он умеет быть устрашающим только тогда, когда его жертву держат другие. А сам по себе он просто ничтожество. — Не хочешь мне о нем рассказать? — осторожно прощупывал почву для разговора Чонин. Кёнсу, сомневаясь, пожевал нижнюю губу, прошелся взглядом по распухшему чониновому носу, по синяку и опять вздохнул. — В средней школе я подружился с ними, потому что считал их классными, крутыми. Они были старше, уже пробовали пиво, общались на каком-то своем языке и выглядели недосягаемыми. Мне тоже захотелось быть старше и взрослее. Вей стал нашим лидером, он был богаче и тупее, за всех платил, таскал из отцовской заначки дорогое пойло и умел развлекаться. Меня приняли, потому что я ходил на карате, а значит, согласно мнению Вея, тоже достаточно крут. С ними было весело, но потом… Вей начал сходить с ума. Отец давал ему кучу денег и предоставлял его самому себе, а его подпевалы делали все, чего бы Вей не пожелал. Когда до меня наконец-то дошло, каким ублюдком был Вей, он успел на одной вечеринке избить парня, который назвал его тупой свиньей. Двое держали, пока пьяный Вей над ним издевался, — говорил Кёнсу отстраненным тоном, но Чонин чувствовал, как дрожали его пальцы. — Я тогда страшно напился, соврал матери, что остался ночевать у друга, а когда увидел, что тот парень почти не дышит — протрезвел и перепугался. Я же и вызвал полицию, пока Вей спрашивал у остальных, что еще ему с ним сделать. — А как насчет его преследований? — Вей и раньше на меня как-то странно смотрел. Не так, как на других. Говорил, что я его любимый донсэн и что он готов отдать все деньги мира, лишь бы я от него никуда не ушел. — Какое жуткое дерьмо. — Ага. Наша якобы дружба развалилась на куски, Вея родители отправили в частную закрытую школу, но он знает, где я живу и периодически заявляется. Пытается поговорить, даже в любви признавался. Один раз я ему начистил рожу, не вытерпев, так он приходить перестал. Теперь опять явился. Еще и тебя тронул, урод, — злобно рыкнул Кёнсу, прикусив губу, но Чонин потянулся к нему руками, обнял крепко за пояс и прижал к себе, утыкаясь лицом в шею. Кёнсу очень теплый, его приятно обнимать, удобно сгребать в охапку и наслаждаться тем, как его пальцы зарываются в волосы. — Прости, — негромко сказал Кёнсу, а Чонин помотал головой. — Я до сих пор жду поцелуй. Два поцелуя. Нет, три! — загудел Чонин ему в шею и прижался губами к гладкой коже, почувствовав, как завибрировало горло Кёнсу от смешков. Чонин наконец-то получил свой поцелуй, затем еще один, и еще — он не отпускал Кёнсу от себя до самого конца урока, пока не вспомнил, что он замглавы и должен подавать всем дисциплинарный пример. Никто и не говорил, что с До Кёнсу будет легко и спокойно, потому Чонин был готов к таким вот внезапным драчунам-Веям. Тем не менее, отказываться от Кёнсу он не собирался.

* * *

А уже на следующее утро Чонин пришел в школу и едва не получил сердечный приступ — Чунмён сообщил, что До Кёнсу в кабинете директора. Он с кем-то подрался и сейчас поднимается вопрос об исключении. Чонин стрелой полетел в приемную, от нервов хрустел мятными леденцами, предложенными любезным секретарем, пытался прислушаться к тому, что говорили за дверью, но в ответ слышал лишь зловещую тишину. Не обещавшую ничего хорошего тишину. Когда из кабинета наконец-то вышел живой и относительно здоровый Кёнсу, за которым по пятам следовал директор, Чонин облегченно выдохнул. Господин Шим в хорошем расположении духа, а завидев Чонина, расплылся в улыбке. — Чонин, вы как раз вовремя. Вот, принимайте ученика До Кёнсу в распоряжение студенческого совета. Временно исключать мы его не стали — оказалось, что второй участник драки сам спровоцировал конфликт, потому что они с Кёнсу давно враждуют — но и оставить столь возмутительное поведение ученика без внимания мы не можем. Кёнсу в течение месяца будет оказывать посильную помощь студсовету и, надеюсь, в итоге поймет, что рукоприкладством все проблемы решить невозможно. — При всем уважении, сэр, — начал Кёнсу, — но с ним по-другому было нельзя. — Эх, горячие головы… — вздохнул директор. — Ну, ступайте на уроки, молодые люди. Кёнсу и Чонин, не сговариваясь, прошли мимо учебных классов прямиком в тайный чулан, тщательно заперли дверь, и только теперь Чонин заметил приклеенный к щеке Кёнсу не менее дурацкий пластырь с желтыми котятами. Но Кёнсу довольно улыбался, с трудом сдерживая смех ладонью, притянул Чонина к себе за пиджак, своровав легкий поцелуй. — Не спорю, метод действенный, но этими своими поцелуями ты меня не отвлечешь. Что случилось? — Да мы просто душевно поговорили с Веем, — по-дурацки заулыбался взъерошенный, но абсолютно счастливый Кёнсу. — Он пообещал отвалить. — Ты уверен, что он тебя послушает? — Я записал его разговор на телефон и сказал, что если он не успокоится, я отошлю эту запись его родителям. Они жуткие гомофобы. Вместо частной школы Вея точно закроют в военном училище. — С тобой опасно связываться, До Кёнсу. — А нечего трогать мое. — Твое? — хмыкнул Чонин, уловив собственнические нотки в голосе Кёнсу. Но он не то, чтобы очень против. Властный Кёнсу тоже удивительно милый. — Ну, мне хотелось бы так думать, — смущенно стушевался тот. — Прости, если сказал что-то не то… — Все так. И даже лучше. Где-то между восьмым и девятым поцелуем Кёнсу рассмеялся из-за чониновых пальцев, щекочущих кожу шеи, а Чонин вспомнил кое о чем важном. — Почему я тебе понравился? До этого ты не обращал на меня внимания. — Обращал. Тебя сложно не заметить, странный замглавы студсовета. Но ты был недосягаем. Ну, знаешь… Как небо и земля. Хороший, положительный Ким Чонин и До Кёнсу, попивающий чаек с головорезами каждый вторник. А потом я увидел, как ты ласков с Милашкой и подумал… — Что подумал? — Ну, если ты сумел в Милашке увидеть что-то хорошее, значит, и во мне сможешь. Наверное. Ты мне безумно нравился, поэтому захотелось… На что-то надеяться. Как-то так, — неуклюже закончил Кёнсу и поспешил уткнуться лицом в чониново плечо. Влюбленное сердце Чонина ёкнуло в тысячный раз.