Мал глоток

Когда в резиденции Хокаге заговорили о новой беженке из Деревни Водоворотов, Цунаде наплевала на вежливость и, подавив чакру, замерла у дверного косяка. Их было немного, этих Узумаки, и чудом спасшиеся после трагедии обычно предпочитали скрываться даже от союзников. Цунаде решительно не понимала, чем захолустная деревенька лучше тёплого дома и почитания Сенджу с небезызвестной госпожой Мито во главе, но до сих пор все обходили её селение стороной. До сегодняшнего дня. Голос Хирузена, обсуждавшего появление неизвестной родственницы Цунаде, был непривычно безразличен и даже холоден. «Ничего страшного», — убеждала себя Цунаде, с силой отлепив уши от дверного проёма. Почести, с которыми планировалось привести новую Узумаки в деревню, наверняка были очередной показухой, вроде нашивок Водоворота на форменных жилетах. Символом, что за десяток лет сотрётся и потеряет свой смысл, не сумев ни помочь живым, ни почтить мёртвых. Не мудрствуя лукаво, Цунаде пошла игнорировать обычаи, рушить нормы приличия и пугать пожилых слуг — словом, навещать любимую бабушку. Мито всегда относилась к появлению маленького урагана в лице внучки как-то по-философски, воспринимая её скорее как капризы погоды, нежели стихийное бедствие. Цунаде это нравилось. Нравилось приходить в тихий, на отшибе, особняк и не чувствовать себя неподходящей деталью, нырять в это умиротворение, как в спокойную реку. Здесь она чувствовала себя как дома. Бабушка — госпожой её называть уже давно не поворачивался язык — нашлась в рабочем кабинете за неизменным свитком с фуин. Рука её уверенно скользила над бумагой, кисть — что продолжение тонких, сухих пальцев. Цунаде молча опустилась на колени у самого порога и принялась ждать, из-под полуприкрытых век следя за рождением мудрёной формулы печати. Она, хоть и была той ещё бунтаркой по мнению старших, всё же уважала взрослых, если они того заслуживали. Бабушке же Цунаде и вовсе была готова поклоняться, и за всю её силу, и просто так, от большой любви: в какой-то момент она слишком остро осознала, что семьи, кроме брата и бабушки, у неё уже не было. — Что-то случилось, милая? — Цунаде резко выныривает из сна, а бабушка плавно поднимается на ноги, пряча в рукав уже сложенный свиток. Не идёт — перетекает в соседнюю комнату с выходом к саду, и Цунаде следует за ней, поддавшаяся течению. Слова все куда-то делись, оставив за собой только то странное смущение, которое Цунаде всегда испытывала, вспоминая, что тоже на четверть Узумаки. Её всё детство учили быть Сенджу. — Говорят, к нам в деревню скоро приедет новая Узумаки, — осторожно начала она. — Со всякими почестями и прочим. Мне интересно, ты знаешь что-нибудь о ней? Бабушка сощурилась, вглядываясь в лицо Цунаде, и лукаво улыбнулась. — Не знала, что твой учитель посвящает бывших учеников в подробности своей политики, — Цунаде покраснела, — но могу понять твой интерес. Да, и её зовут Кушина. Ещё старейшина писал мне о ней как о способной куноичи с хорошей чакрой, так что она наверняка освоится в Академии. — Академии? Так она, выходит, младше меня? — Цунаде нахмурилась. Она ненавидела политику, но чуйка у неё всё-таки была. — Не складывается. Зачем с таким шумом встречать школьницу? Она точно не героиня… Той битвы. Слишком маленькой была. — Пока что не героиня, но очень скоро ей предстоит таковой стать, — туманно отозвалась бабушка, одной рукой приняв чай, разлитый слугой, а вторую уложив на живот. Цунаде быстро поняла, что больше ничего не выведает, и вздохнула. Обхватила свою чашку обеими руками, прикрыла глаза. У неё редко выдавалась минутка послушать тишину — вокруг всё галдел Джирайя, шипел Орочимару, бурно радовался Наваки да ворчали старейшины. Здесь же было безлюдно и тихо, и если Сенджу думали, что именно они вытеснили гордую супругу отца-основателя, то сильно ошибались: это Узумаки предпочла бесконечной клановой грызне спокойное течение жизни, где она сама была себе хозяйкой. — Надолго вас отправляют на границу? — Две недели, как раз успею вернуться к празднику имени новой сестрёнки! — бодро отозвалась Цунаде — Тогда загляни ко мне после. У меня для тебя есть одна очень полезная, но трудоёмкая печать, и я не хочу подвергать твою жизнь опасности. Цунаде кивнула и, решив не мучить бабушку размышлениями о судьбе клана, а себя — неловкими разговорами, хитро предложила: — Сыграем в шоги? Ответом ей был такой же хитрый взгляд тёмных глаз. Цунаде не находила правила достойными внимания, а бабушке никогда не приходилось обманывать, чтобы выиграть. О лучшем сопернике нельзя было и мечтать.

***

Назад Цунаде мчалась, не жалея чакры и в щепки разнося ветви вековых деревьев под ногами. Она не просто злилась — то была настоящая ярость, и то, что шпион под мышкой у Джирайи выжил после сказанного, было заслугой лишь бдительного Орочимару: Цунаде уже не держала себя в руках. Они блестяще справились с миссией. Тайно прибыли на границу, отыскали шпиона, и тот на свою беду пересказал Цунаде под хенге главную тайну предвоенной Конохи: в деревню привезли новый сосуд для Девятихвостого. Ей не понадобилось много времени, чтобы сложить два и два. В резиденцию Хокаге Цунаде влетела, проигнорировав и вялые протесты секретаря, и АНБУ. Громыхнула дверью о стену и одним взглядом прогнала перепуганную группу генинов. Прикрыла за собой дверь и медленно, тщательно подбирая печатные слова, спросила: — Зачем деревне новый джинчурики? Госпожа Мито в прекрасном здравии и полна сил. Я уверена, даже если дело дойдёт до боевых действий, ей найдётся, чем вас удивить, господин Хокаге. Хирузен нарочито медленно отложил бумаги, сцепил руки в замок и, скопировав официальный тон Цунаде, отчеканил: — Внутренняя и внешняя политика селения всё ещё вне ваших полномочий, принцесса. И тем не менее, — его голос смягчился, —ты имеешь право знать. Цунаде вскинула голову и посмотрела на учителя с, как ей казалось, вызовом, но с удивлением обнаружила, что просто пытается не расплакаться. Хирузен тактично отвёл взгляд, отошёл к окну и принялся набивать трубку. — Госпожа Мито действительно сильнейшая куноичи селения на данный момент. Не будь она джинчурики, всё равно оставалась бы угрозой для окружающих Скрытых Деревень… — он глубоко затянулся. — Но всему есть свой предел. Чем старше она становится, тем больше вероятность, что в один из дней печать может быть нарушена. Даже не её смертью — смерть от старости такому умелому чакропользователю не грозит. Сама по себе печать несовершенна, поскольку до основания Деревень никто и не думал запечатывать Хвостатых в телах людей. С течением времени стало понятно, что необходимы изменения, но сделать их без вмешательства в структуру печати не представляется возможным, а Скрытое Облако наглядно показало, что происходит с джинчурики после извлечения биджу. Земля, казалось, ушла из-под ног. Цунаде не падала, но внезапно ощутила себя слишком далёкой от земли и собственного тела. Холодные ладони, сжатые в кулаки, казались совсем чужими. Хирузен обернулся и теперь глядел на неё по-отечески ласково, как никогда не смотрел родной отец. И как минимум в одной потере учитель её понимал. — Сдерживать биджу становится всё труднее, а знаменитая регенерация Узумаки не гарантирует жизни. Госпожа Мито сама предложила новую печать, чтобы защитить деревню. Извини, Цуна, — Хирузен сжал губы. — Хотел бы я, чтобы у нас был иной выход. — Когда? — в горле пересохло, и вместо вопроса получился какой-то невнятный хрип, но её поняли. — Около трёх недель. Возможно, больше, если юная Кушина не успеет адаптироваться. На негнущихся ногах Цунаде покинула кабинет и, минуя собственную квартиру, подошла к дому бабушки. Проигнорировала центральный вход и дюжину охранных печатей, переместившись сразу в маленький садик. Под мерный стук содзу лучше думалось. Разъехались сёдзи, и в проходе в своём неизменном белом кимоно возникла бабушка. Спросила: — Будешь чай? Цунаде помотала головой и тут же добавила: — И в дом не приглашай, я тебе все футоны формой измажу: мы только с миссии. Бабушка только склонила голову, но и в дом уходить не стала. Вместо этого забрала свою чашку и присела на самый порог. Цунаде, распластавшаяся на земле, и хотела бы подняться, но чувствовала, что тогда точно не удержит слёз, а плакать по живому — последнее дело. И вместо причитаний, воплей «А как же мы?» и разбивания кулаков о землю, она просто спросила: — Как ты решилась? Это, наверное, очень тяжело — жертвовать собой. Бабушка странно на неё посмотрела и мягко улыбнулась. — Жертвовать собой — легче лёгкого. Тут не нужно большого ума: храбрые, но глупые мальчишки постоянно этим занимаются, — Цунаде фыркнула, вспомнив вечно лезущего на рожон Джи. — Гораздо сложнее оставаться. Разбираться с последствиями подвига, долго, иногда и без особой надежды бороться до самого конца. На это нужно много терпения и силы. Так что нет, теперь мне не тяжело. Перед закрытыми веками — улыбка дедушки и вечно скрещенные руки Тобирамы. Мито, выходит, до этого момента всегда оставалась. Цунаде перевернулась на бок, подтянулась на руках и уткнулась лбом в чужое бедро. Зажмурилась сильнее, почувствовав сухую и тёплую ладонь в своих волосах. Не плакать, забыть, быть рядом и не носиться, как с уже умершей. Бабушке уже досталось одиночества, и бросить её сейчас, даже с разрывающимся на части сердцем, Цунаде просто не сможет. — У меня к тебе есть одна просьба, — Цунаде подняла высохшие глаза и тут же зажмурилась, ослеплённая алым золотом волос, отражающих последние лучи заката. — Кушине придётся нелегко, и даже мои слова вряд ли помогут ей выдержать весь путь в одиночестве. Я не могу просить тебя присмотреть за ней, просто… Не становись частью той ненависти, что окружит её. И Цунаде сказала «Хорошо», но не услышала себя. Не стала повторять, вместо этого поднялась на ноги, улыбнулась — сначала через силу, а затем и искренне — и напомнила: — Ты обещала объяснить мне свою новую печать! — бабушка улыбнулась в ответ и жестом пригласила в дом.

***

Грязь на футоне давно отмыли, а небольшой дом будто обнесли воры: слуги словно стремились уничтожить все следы существования Мито. Вместо неё по деревне носилась другая Узумаки, совершенно не стеснявшаяся своего нового статуса. Она по-прежнему выслушивала от одноклассников за свою густую копну огненных волос, раздражала жителей нежеланием запираться в четырёх стенах и всеми силами доказывала миру, что всё ещё живая. Цунаде не могла исполнить своё обещание. Ненависть вязким клубком обосновалась где-то в горле и начинала гулко пульсировать, стоило рядом мелькнуть рыжей пряди. Цунаде понимала, что ничем не лучше остальных болванов, но злоба, сильная и иррациональная, заполняла её целиком, потому что только так не оставалось места отчаянию и мыслям о смерти, которая наверняка ещё не раз навестит её дом. Джирайя тоже косился на подругу неодобрительно, выступая вместо задушенной совести. Говорил: — Она не заслужила ничего из того, что сейчас переживает, но всё равно не опустила рук. А ты? Продолжишь позорить наследие своей великой бабушки? — О, а ты у нас теперь специалист по чужим репутациям? — вяло огрызнулась Цунаде, но тут же одёрнула себя. Мельком глянула на Джи — не обиделся. — Извини. Я правда не знаю, что делать. — Поговори с ней. Едва ли в деревне сейчас найдётся человек, который поймёт её лучше тебя. Вздор. Цунаде помнила, что мальчишка, которого Джирайя присмотрел себе в ученики, её лучший друг, но не стала возражать. Лучшего плана у неё всё равно не было, а от самой себя, с этой нелепой складкой меж бровей и искривлёнными губами, было мерзко. Всего один раз в отражении увидела, но и этого хватило. Выследить рыжую молнию было просто. Всего-то и нужно было замереть где-нибудь сверху и найти части деревни, пришедшие в движение. К сожалению, не одна Цунаде умела пользоваться мозгом. Группа девчонок, очевидно недовольных то ли выбором того блондинистого мальчика, то ли непокорным нравом новенькой, хорошо организованной группой подступали к тренировочному полигону. И это — будущие куноичи? Цунаде презрительно скривилась и стекла с крыши в переулок. Если они действительно решили сейчас, во время тренировки, подловить Кушину, то они определённо умные — лучшего момента, когда взрослые не кинутся на помощь, просто не найти. И в то же время дурищи несусветные, потому что полезли на джинчурики, а за подобные «тёмные» могли и вылететь из Академии. Когда Цунаде медленно подошла к краю полигона, Кушину уже зажали в подлеске и что-то ей доказывали. На фоне разгорающейся войны эти склоки были просто непростительны, о чём Цунаде и сообщила увлёкшимся хулиганкам. Дети испуганно обернулись на её громкий голос. — Сделаем так: сейчас вы уходите отсюда и больше никогда не думаете собираться против своего же товарища, а я, так и быть, попрошу АНБУ, который наблюдал за вами, не сдавать вас Хокаге. Сокол, вообще-то, наблюдал только за джинчурики, но показательно дёрнул веткой, подтверждая слова Цунаде. Бледных от страха куноичи как ветром сдуло. Цунаде перевела взгляд на Кушину, и в её угрожающе прищуренных тёмно-синих глазах с ужасом обнаружила отражение своей же ненависти в чужой боли. Едва ли не каждый в деревне не поленился воткнуть ребёнку кунай в спину, и Цунаде не стала исключением. Бабушку сторонились до самой смерти. — Я бы и сама справилась! — с вызовом бросила раскрасневшаяся, уязвлённая Кушина, и Цунаде, утонувшая в её глазах, растеряла весь свой запал. — Конечно справилась бы, — бросила она уже в спину стремительно уходящей девчонке. — Только тебе не обязательно справляться со всем самой. Кушина остановилась, и её плечи дрогнули. Цунаде медленно подошла, опустилась на колени и обняла девочку со спины, позволив той пролить свои слёзы, не смущаясь взгляда старшей. И Кушина держалась, честно держалась несколько мгновений, а потом разрыдалась от обиды. Цунаде одной рукой гладила её по голове, а другой — прижимала ближе, шепча: — Ты большая молодец. Мито знала, что ты справишься, и ты не обманула её доверия. Видно, что очень стараешься, скоро все это разглядят. А кто-то уже, — она улыбнулась. — Двое, верно? Твои друзья. Новый всхлип был ей ответом. — Не беги от них. — «Мы должны стать сосудом, наполненным любовью», так сказала госпожа Мито, — пробормотала Кушина, утирая распухшие глаза. — Я помню. — А вот я забыла, — честно призналась Цунаде. — Прости меня за это. Кушина повела плечом, широко, всей открытой кожей улыбнулась, и у Цунаде совершенно некстати защипало в носу.