Ловушка для каменного сердца

      Сознание возвращалось к Тобираме медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в камне.       Сначала была лишь тьма. Теплая, плотная, вязкая, как утроба, где нет ни боли, ни мыслей, ни ощущения тела.       Потом появился звук. Тихий, но упорный, будто капля падает в воду. Кап. Кап. Кап...       Шаги. Шуршание ткани. Чье–то дыхание. Не его. Он сам еще не мог вдохнуть по–настоящему.       Мысли возвращались неохотно. Образы выплывали из глубины, как обрывки сгоревших писем. Падение, глухой удар, звериный рев, вспышка сенбонов, стук сердца в ушах. Кровь. Холод. Боль.       Он открыл глаза и сразу ослеп от света. Янтарный отблеск лампы за ширмой резал зрачки. Деревянные балки, запах сушеных трав, антисептика и стерильности. Место было ему знакомо.       Тобирама попытался пошевелиться. Правая рука не откликнулась. Левая отозвалась глухой, тупой болью. Стоило вдохнуть глубже, и грудь вспыхнула болью, а из горла вырвался тихий, сорванный стон.       Сознание лихорадочно металось между тем, что было и что есть. Изуна. Иллюзия. Вепрь. Все было размытым, как будто случилось не с ним. И все же он знал, что боль была настоящей.       Тобирама резко повернул голову, будто хотел проверить, один ли он. Мир качнулся, потолок поплыл, в висках зазвенело тонко и мерзко, словно кто–то ударил в колокола у самого уха. Он зажмурился и снова уронил голову на подушку.       И тогда впервые осознал, что жив. Боль все еще ходила по телу глухими волнами, дыхание давалось с усилием, бинты туго стягивали грудь и плечо, но под этой неподвижной корой пульсировала медленная, упрямая, жизнь.       Вот только вместе с этим знанием пришла холодная, как лезвие, тревога. Что с Изуной? Кто стоял за иллюзией? Как далеко уже зашла эта тень?       – Надо…доложить Хашираме... – Прошептал он пересохшими губами.       Слова вышли почти беззвучно, как пар в холоде. И в тот же миг по телу прокатилась волна боли, словно все внутри было обмотано колючей проволокой. Он попытался подняться, но тело предательски обмякло и отозвалось тупым, глухим жаром в груди и животе.       Тихий, но горячий гнев ударил сильнее боли. Он не привык быть беспомощным. А теперь лежал в постели, как пленник, тогда как все, ради чего он жил, могло рассыпаться, пока он бессилен.       Дверь отворилась бесшумно. В комнату вошла молодая медсестра, с туго заплетенной косой, в белом хаори с символом Сенджу на груди. Она не ожидала, что он очнулся. Взгляд ее скользнул по его лицу, и, заметив блеск глаз под тяжелыми веками, она едва слышно ахнула, замерев на пороге.       Он с трудом повернул голову, губы пересохли, но голос прозвучал неожиданно твердо, хрипло, как лезвие, царапающее камень:       – Позови Хашираму.       Девушка замерла, будто не сразу поняла смысл его слов. Потом судорожно кивнула и выскочила из палаты, запутавшись в собственном поясе. В каждом ее движении чувствовалась суета. То ли от тяжести прозвучавшей просьбы, то ли от того холодного, властного взгляда, который Тобирама сохранял, даже лежа в бинтах. Он внушал уважение одним только своим присутствием.       Он закрыл глаза, слушая, как ее шаги растворяются в коридоре. Внутри все было натянуто, как струна. Ни покоя, ни сна, ни права на слабость. Часы могли работать против них. Все было похоже на старые сказания, когда враг улыбается, а клинок прячется в тени, когда предательство носит знакомое лицо, а правда утопает в обмане. Даже брат не поверит без доказательств.       Но доказательства были. Должны быть. Где–то. Нужно только время. И Хаширама.       Он ощутил его появление раньше, чем услышал шаги. Воздух словно уплотнился, наполнился запахом древесной чакры. Теплой, живой, родной. Дверь отворилась тихо, но мир вокруг будто чуть изменился. Хаширама вошел медленно, и Тобирама ощутил его присутствие каждой клеткой, как чувствуют приближение грозы. Не ушами, не глазами, а кожей, всем существом.       Когда он, наконец, приоткрыл веки, первое, что бросилось в глаза – осунувшееся лицо брата. Под глазами легли тени, кожа побледнела, волосы казались неухоженными, будто он не касался их несколько дней. Взгляд потускнел, бессонница и тревога выжгли его до основания.       – Наконец–то… – Хрипло сказал Хаширама. Голос дрогнул, будто сорвался с горла после долгих дней молчания.       Он присел на край кровати и на какое–то время замер. Только тяжелое дыхание заполняло пространство между ними.       – Знаешь, тебе очень повезло. – Он попытался усмехнуться, но уголки губ дрогнули и опустились. – Ты не представляешь, сколько усилий потребовалось, чтобы вытащить тебя с того света. Я… Я думал, мы тебя потеряем. Мито держалась на ногах из последних сил. Мы использовали все, что знали. Все.       Он говорил ровно, почти спокойно, но голос выдал внутренний шторм. Гнев, вина, тревога. Все смешалось. Его руки дрожали, и он, будто желая скрыть это, сцепил их на коленях.       – Не нужно было тебя отпускать. – Глухо произнес он. – Не стоило… – Он оборвал себя, не договорив. Слова застряли где–то между злостью и облегчением.       На мгновение в его взгляде промелькнуло что–то теплое, почти забытое. Он поднял глаза на брата, и на губах появилась легкая, уставшая улыбка. Почти незаметная, и потому особенно живая.       – Главное… ты жив.       Между ними сгустилась плотная и тревожная тишина, в которой не нужны были слова, чтобы понять. Сказано еще не все. Тобирама чувствовал это всем своим нутром. Хаширама что–то скрывал. Что–то важное. Что–то, что, быть может, он сам еще не готов был произнести вслух.       Он с усилием приподнял голову, игнорируя тяжесть в теле. Лоб покрылся тонкой испариной, но взгляд оставался ясным. Губы двигались медленно, но голос, несмотря на хрип, звучал отчетливо:       – Изуна… он тоже в госпитале?       Хаширама замер. Его взгляд потускнел, губы сомкнулись в тонкую линию, пальцы судорожно сжались в кулаки. Он отвернулся к стене, туда, где не было ничего, кроме ровной полосы тени. Тишина натянулась, как тетива лука, готовая лопнуть от малейшего движения.       – Тебе нужно отдохнуть. – Наконец вымолвил он, не поднимая взгляда. – Твое тело еще слишком слабо. Мы не ожидали, что ты придешь в себя так быстро.       – Хаширама. – В голосе Тобирамы звучал тот металл, который никто не осмеливался игнорировать. – Где он?       Брат сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Несколько секунд он молчал, словно боролся с самим собой, затем медленно обернулся. В глазах Хаширамы закипала боль. Та, что прожигает насквозь и не оставляет места для утешений.       – Когда вы с Изуной скрылись в лесу. – Начал он, осторожно подбирая слова. – Прошло слишком много времени. Мы послали отряд Инузука по вашему следу. Они нашли тела… Ишика и Дэна.       Пауза была долгой. Гулкой. В этой тишине звенела правда, которую Хаширама пока не решался произнести целиком.       Холод разлился по венам Тобирамы, будто кто–то плеснул внутрь ледяную воду. Он даже не сразу понял, что пальцы судорожно вцепились в простыню. Плечи застыли, лицо окаменело. Все внутри сжалось в тугой комок. Ни боли, ни страха, ни гнева. Лишь ослепительная пустота. А затем удар в грудь. Ровный и прямой, как от куная в упор.       – Ишики… и Дэн… – Голос сорвался на шепот. Он будто проверял, действительно ли эти имена были произнесены. – Я сам их послал. Дал приказ.       Он резко и зло зажмурился, будто хотел вытолкнуть из себя эти слова, стереть саму мысль. Боль в теле поблекла, уступив место жгучей вине.       – Они погибли по моей вине.       – Ты сделал то, что должен был. – Тихо сказал Хаширама, когда Тобирама замолчал. – Их смерть стала ударом для всех нас, но в этом нет твоей вины.       Он сделал паузу, будто подбирая слова, а потом глухо добавил:       – Дело не только в этом. В их телах были кунаи с гравировкой клана Учиха. Символика, которую невозможно спутать и принять за случайность.       В первые секунды на лице Тобирамы не отразилось ничего. Он просто смотрел перед собой, будто слова брата ударили его не в грудь, а прошли мимо, не коснувшись. Но потом зрачки сузились. Ноздри дрогнули. Он вдохнул медленно, почти скрипя зубами.       – Учиха? – Произнес он глухо, будто это слово было горечью на языке. Будто переспросить не значило поверить.       Хаширама не ответил. Он даже не дрогнул.       На комнату вязким пластом обрушилась тишина, наполненная тем, что не решались произнести вслух. Тобирама не стал повторять вопрос. В подтверждениях не было нужды. Он уже услышал все в этом молчании. То, как брат сглотнул, как напряглись его плечи, как дыхание стало чуть тише, будто он пытался спрятать его от мира.       Тень упала на глаза Тобирамы, когда он чуть склонил голову. Сухожилия на руках натянулись, пальцы впились в простыню до хруста. Он долго молчал, прежде чем проговорил хрипло, почти шепотом, но с той холодной, выстраданной уверенностью, что рождается не в чувствах, а в отточенном рассуждении:       – Это была ловушка. Или чей–то план. Все слишком чисто. И слишком очевидно. Учиха могли быть подставлены.       Он перевел взгляд на Хашираму, и в этом взгляде была горечь человека, слишком хорошо знающего цену ошибки.       – Их подставили, как и меня. Все это было спланировано. Убийство Ишика и Дэна слишком показательно. Слишком демонстративно. Символика Учиха выставлена напоказ. Ни один опытный шиноби не оставит такой след, если не хочет, чтобы его обвинили.       Хаширама долго молчал, слушая брата и с каждой секундой будто старея еще на несколько лет. Когда Тобирама замолк, в палате повисла еще более плотная тишина. И тогда Хаширама медленно, без лишних движений, сунул руку за пазуху.       – Значит… – Тихо начал он. – Ни один настоящий шиноби не оставит след, если только не хочет, чтобы его обвинили.       Он вынул кунай. Не чужой. Знакомый. Кунай Тобирамы. Обычный на вид, но для них с братом узнаваемый. Рукоять чуть короче, лезвие с почти стертым клеймом клана.       Хаширама положил его на край постели так осторожно, словно это была не сталь, а письмо от мертвого.       – Я нашел его… Прежде, чем остальные успели увидеть. – Произнес он тихо. – Прежде, чем Учиха получили бы повод обвинить тебя. Одного легкого анализа хватило, чтобы понять, чья кровь на клинке. Я не знал, в чем правда, Тобирама. Не хотел знать. В ту ночь я был только братом. А не главой клана.       Он замолчал, чтобы перевести дыхание.       – Если бы его нашли другие... – Он не договорил, и это "если" повисло, обнажая всю хрупкость мира, который они с таким трудом выстраивали.       Тобирама смотрел на кунай, и в его взгляде отразилось сразу все. И боль, и вина, и осознание того, как легко все может рухнуть. Это был не просто кусок металла. Это был фитиль, готовый вспыхнуть в пламя войны.       Он медленно, преодолевая гул в ушах, поднялся на локте. Боль вспыхнула в боку, но он говорил быстро, сбивчиво, с упрямым напряжением, как человек, у которого не осталось времени:       –Нужно собрать глав кланов. Объявить общий совет. Это была ловушка. Я был в иллюзии. Нас обоих заманили. Кто–то знал, как столкнуть нас лбами. Но мы еще можем удержать союз, Хаширама. Мы должны. Изуна поймет. Он знает цену крови. Он сам видел, к чему приводит вечная вражда.       Слова лились напористо, горячо, как если бы их сила могла остановить катастрофу. Но когда он поднял глаза, то увидел, что брат не слушает. Хаширама сидел на краю постели, сжав руки в кулаки, как будто каждое слово отбрасывало его все дальше от желания надеяться.       – Хаширама. – Голос Тобирамы стал резче. – Скажи что–нибудь.       Брат медленно поднял голову. В его взгляде смешались боль, страх и то самое бессилие, когда правда рвется наружу, а мир вокруг рушится так, будто у тебя уже нет права его остановить.       – Тобирама… – Голос его был глухим, будто он уже произносил эти слова в своей голове сотни раз. – Его больше нет. Изуна… мертв.       Мир вокруг сжался в точку.       Воздух в легких стал свинцом, грудь сдавило так, будто в нее вогнали клинок. На секунду Тобирама даже не понял. Просто смотрел на брата широко открытыми глазами, не моргая, надеясь уловить хоть крошечный знак, что угодно, что могло бы дать надежду. Но в глазах Хаширамы была только голая, горькая, безжалостная правда.       – Что ты… – Губы пересохли. – Нет. Я… Я не...       Но сознание уже разверзло перед ним то, от чего не скрыться.       Вспышка. Взмах. То, как он рванул вперед. Не для убийства, а чтобы встряхнуть, услышать ответ. Но удара в ответ не последовало. В глазах Изуны тогда застыло не сопротивление, не ненависть, а что–то иное.       Рукоять куная, входящая в плоть. Всплеск горячей, густой крови. Их падение. Глухой удар тел о землю. И то жуткое, ледяное ощущение, когда он, пошатываясь, выдергивал зажатое в кулаке Изуны оружие. Холод пальцев, не сопротивлявшихся и не дрожащих. Невесомость руки, что больше не держала сталь.       Он закрыл глаза. Но воспоминание не исчезло. Оно впивалось в сознание, как заноза, что не дает вдохнуть. И где–то в глубине поднималась тошнотворная волна. Не от боли в теле. А от вины. От осознания того, что ничто уже не вернуть и не исправить.       – Меня заманили в лес. Отвели от лагеря. Увели вглубь. Под видом охоты, под видом спонтанности… – Он сжал пальцы на бинтах у груди, будто там, под кожей, пульсировала правда, которая не умещалась в словах. – Изуна… Сначала я думал, он… Но это было слишком... бессмысленно. Он бы не стал. Не так.       Хаширама опустил голову и тяжело вздохнул.       – Знаешь, Тобирама. – Начал он тихо. –  Почему все обернулось именно так? Почему именно ты оказался в этой ловушке. Почему не кто–то другой?       Он поднял взгляд, устремив его в окно. Солнце блекло за облаками, теряя краски, как будто день тоже выгорел изнутри.       – Потому что ты так и не поверил. – Сказал он просто. – Не в союз. Не в них. Не в то, что прошлое можно оставить позади. Ты все ждал подвоха. И вот ложь оказалась убедительнее правды. Потому что ты ждал ее. Потому что ты был готов к ней, а не к доверию.       В голосе Хаширамы не было ни упрека, ни гнева. Только усталость.       Тобирама слушал, не отрывая взгляда от потолка. Боль в теле стала далекой, глухой, незначительной. Настоящая рана была глубже.       Он не спорил. Не отрицал. Потому что знал, что брат прав. Все было разрушено. Не только союз. Не только его имя, которое теперь навсегда будут связывать с убийством Учиха. Был разрушен смысл. Та тонкая нить, что связывала его с Ханой.       Ее брат мертв. От его руки. И неважно, что он не хотел. Неважно, что все было подстроено. Она никогда не простит. А он не простит себя.       В горле стоял тугой, жгучий ком, глаза резало от сдерживаемой боли.       – Это конец. – Выдохнул он почти беззвучно.       Взгляд Хаширамы был полон сочувствия и тяжелого сожаления, но не утешения. Он не пытался отрицать очевидное.       – Сегодня хоронят Изуну. – Тихо сказал он. – Но никого из Сенджу не пускают. – Хаширама коснулся амулета на груди, будто тот мог даровать ему силы справиться с этим. – Это не конец мира, Тобирама. Но, возможно, конец веры в него.       Комнату снова заполнила плотная тишина.       – Если хочешь, чтобы она осталась рядом. – Спустя мгновение произнес Хаширама. – Ей нельзя знать правду. Ни сейчас. Ни потом.       Тобирама не сразу понял. А когда смысл слов прорезал сознание, голос сорвался слабо, но резко:       – Я не смогу… Не смогу жить во лжи.       – И что ей сказать? – Хаширама поднял глаза. – Что ее муж смертельно ранил ее брата? Что вы оба ушли в лес, а вернулся один ты? Что Изуна умер от твоей руки?       Тобирама сжал челюсть. Лицо побледнело, но он не ответил. Воспоминание еще было слишком ярким. Слишком живым. Он не хотел убивать. Он хотел понять. Хотел удержать. Но сталь вошла в плоть, и уже неважно зачем.       – Никто не знает. – Продолжил Хаширама. – Ни Учиха, ни Сенджу, ни Хана. Только мы с тобой.       Тобирама отвернулся к стене. Голос брата звучал без обвинения, но в нем ощущалась усталость, как будто на его плечах лежала не только правда, но и ее последствия.       – Я думал… – Прошептал Тобирама. – Что он… хотел войны.       – Он не хотел. – Тихо ответил Хаширама. – Но теперь это уже не имеет значения.       – А Хана?       Хаширама прикрыл глаза.       – Она все время была рядом. Три дня у твоей постели. Только прошлой ночью Мито уговорила ее уйти отдохнуть. Она ничего не знает. И ты можешь оставить это так. Пусть она думает, что брат погиб от врагов. От зверя. От кого угодно… только не от тебя.       Пальцы Тобирамы сжались сильнее. Боли почти не было. Она словно ушла вглубь, оставив после себя только холодное осознание. Это действительно конец. Конец союза. Конец веры. Конец его надежд. И конец его любви.       Вдруг дверь с шумом распахнулась.       В комнату ворвалась Хана. Бледная, как полотно, с заплаканными, опухшими глазами, синевой под ними, казавшейся раной. Волосы спутаны, губы пересохли, дыхание сбивалось. Она даже не переоделась и не умылась. Просто бежала.       – Тобирама! – Ее голос сорвался, как струна.       Она кинулась к его постели, споткнулась, но не остановилась. Упала на колени у койки, вцепившись в простыню.       Тобирама открыл глаза шире, впервые по–настоящему увидев ее. Такой Хану он не знал. Никогда. Без достоинства, без холодной учиховской сдержанности. Только голая, пронзительная боль, страх и любовь, что не пряталась за масками.       – Ты... ты очнулся... – Прошептала она. Губы дрожали, голос срывался, будто каждое слово царапало горло изнутри. – Я думала... после Изуны... Я не могла... если бы и ты...       Он хотел стереть слезы с ее щек, прижать к себе, сказать хоть что–то, что удержало бы ее в этой хрупкой реальности. Но тело не слушалось. Пальцы оставались недвижимы, словно скованные холодом.       Хаширама тихо кашлянул уже стоя у дверей. Когда Тобирама повернул голову, их взгляды встретились. Внимательный, почти строгий взгляд брата и легкое, едва заметное покачивание головы.       Нельзя. Молчи.       Тобирама опустил глаза.       – Я в порядке. – Выдавил он с трудом. – Со мной все будет хорошо.       – Ты врешь. – Хрипло сказала она и крепче сжала его ладонь. – Но я не уйду. Я никуда не уйду.       Тобирама отвернулся к окну. Он чувствовал ее ладонь в своей и понимал, что это была цена. За жизнь. За союз. За ее любовь.       Хана стояла у его койки на коленях, уткнувшись лицом в плечо, которое едва не разодрали клыки зверя. А потом что–то в ней сломалось. Она начала целовать его. Осторожно, нерешительно, как будто боялась причинить боль. Касалась губами его виска, щеки, шеи, бинтов, даже тугих узлов перевязки, будто в каждой ране она видела доказательство того, что он жив.       Он не остановил ее. Не оттолкнул.       Был неподвижен, как соляной столб, принимая прикосновения, словно не имел на них права. Ведь они были не ему, а тому, кем она его считала. Невиновному.       Она целовала его руки, покрытые ссадинами, словно надеялась поцелуями затянуть каждый порез, каждую боль.       – Я думала, ты тоже... – Шептала она сквозь рыдания.       Но не договорила, голос сорвался.       – Я не пережила бы.       Он сжал зубы. Эти слова обрушились на него сильнее любого удара. Она не пережила бы. А если бы знала? Если бы увидела, как он всадил в грудь ее брата кунай?       Тогда бы она выжила. Только без него.       Он почувствовал, как внутри медленно поднимался холод. Глубокий, вязкий. Тот, от которого его всю жизнь спасал только Хаширама. И, в последние месяцы она. Но теперь он понял, что не сможет принимать эту любовь и эту привязанность. Не сможет держать ее рядом ложью.       – Хаширама не оставит это так… – Шептала Хана, словно повторяла заклинание, чтобы не сорваться. – Он найдет, найдет тех, кто это сделал… Кто убил Изуну… Кто подставил Учиха…       Тобирама смотрел на нее и чувствовал, как что–то в его груди медленно и неотвратимо ломалось.       Она верила. Верила в него. Верила, что он не мог.       А он мог. Не хотел. Но сделал.       И сейчас, если он промолчит, то убьет ее еще раз. Только уже по–другому.       Тобирама поднял руку и поймал ее тонкие пальцы. Она посмотрела на него, как человек, висящий над пропастью, смотрит на веревку.       – Хана. – Сказал он тихо. Каждое слово будто резало горло изнутри. – Это был я.       Она моргнула. Прищурилась, будто не поняла. Или не захотела понять.       – Что?       – Я убил Изуну. – Произнес он, не глядя ей в глаза. – Это был я.       Тишина ударила по комнате, как взрыв. Все вокруг будто застыло. Даже свет стал глухим.       Глаза Ханы расширились, дыхание сорвалось. Она отпрянула, будто он ударил ее не словами, а кулаком.       – Нет… – Выдохнула она. – Нет… ты…       Хана выдернула руки. Он не удержал. Не имел права. Она медленно покачала головой. Ее губы шевелились, но слов не было.       Он знал, что все кончено. Ни союз, ни их чувства, ни даже будущее не устоит перед этой правдой. Но именно потому, что любил, он не мог держать ее в клетке лжи.       – Прости. – Сказал он. – Прости, что не смог быть для тебя тем, кем ты хотела.       Она не ответила. Просто встала и ушла, не обернувшись. А за окном кружилась пыльца. Легкая и невесомая, как снег на пепелище.

***

      Площадь перед святилищем тонула в плотной, словно траурный саван, тишине. Черные флаги Учиха лениво шевелились на ветру, но не издавали ни малейшего шороха. Даже птицы притихли в кронах деревьев. Казалось, природа сама задержала дыхание, готовясь принять в землю тело одного из сыновей клана.       У входа в святилище выстроились шиноби. Все в черных плащах с гербом клана на спинах. Ровный строй, недвижимый, как каменная ограда. Ни один взгляд не дрогнул, ни один шепот не прорезал воздух. Среди них не было чужих. Никто из Сенджу сюда не вошел.       Хана шла сквозь этот молчаливый строй, будто по острому лезвию. Медленно, ровно, шаг за шагом. На ней было траурное кимоно из плотного черного шелка, будто впитавшего в себя ту самую страшную ночь в ее жизни. Волосы стянуты в строгий высокий узел. Ни украшений, ни лент.       Она шла с высоко поднятой головой, с прямой спиной, с каменным безжизненно спокойным лицом. Ни слез, ни дрожащих губ. Лед в ее глазах был таким чистым и ярким, что никто не смел приблизиться, чтобы его растопить. Каждый ее шаг не звучал тяжело. Он звенел решимостью.       Она больше не была ни сестрой, ни любимой, ни женой.       Теперь она была Учиха. До самого конца.       Перед погребальным алтарем она остановилась. Поклонилась медленно, сдержанно, по всем правилам клана, так, как ее учили с детства. Но те, кто знал Хану, видели, как руки ее дрожали. Совсем чуть–чуть. Не от слабости, а от глубокой, как рана, боли.       Старейшины беззвучно отступили. Никто не осмелился произнести ни слова. Только ветер прошел сквозь ряды, едва тронув край ее кимоно.       Мадара стоял в стороне, словно тень. Его лицо, обычно суровое, теперь было словно высечено из черного камня. Напряженные скулы, стиснутые зубы, взгляд темный, как уголь, полный боли и ярости. Он знал, что она придет. Знал, и все равно оказался к этому не готов.       Когда Хана, выпрямившись, прошла мимо него к гробу, не обернувшись и не дрогнув, не заметив или сделав вид, что не заметила его прожигающего взгляда, что–то в нем оборвалось.       – Кто ее впустил?! – Рык вырвался из его груди, разорвав вязкую тишину. – Кто посмел пропустить девку Сенджу к моему брату?!       Шиноби замерли, словно каменные фигуры. Ветер на миг стих. Никто не двинулся. Но Мадара уже шагал вперед, так, будто весь мир мог рухнуть у него под ногами. Через мгновение его пальцы крепко вцепились в ее запястье.       В другой день она бы вскрикнула. Сегодня не издала ни звука. Лишь медленно повернула голову. В ее взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни боли. Лишь ледяная, обжигающая пустота. В глубине зрачков вспыхнул тонкий алый отсвет, медленно собираясь в узор Мангеке. Воздух вокруг будто стал гуще, дрогнул признавая рождение новой силы.       Мадара замер. От узнавания. От осознания, что кто–то, кроме него, теперь смотрит на этот мир сквозь то же пламя потери.       Пальцы на ее запястье сжались сильнее. Он был готов взорваться, ударить, вытолкать ее прочь. Но не смог отвести взгляд. Мадара видел перед собой не просто женщину. Он видел Учиха. Настоящую. Она больше не отворачивалась, не прятала эмоций. Теперь в ее глазах жила сила, и робость, бывшая когда–то, исчезла без следа. Взгляд стал прямым и тяжелым, как приговор.       Губы дрогнули, но голос, когда она заговорила, был удивительно ровным и холодным, как лезвие:       –Я знаю, кто убил нашего брата.