Moments

Трес, носящий чёрную форму, любил алый цвет и прекрасную, словно фарфоровую куклу, свою госпожу — Катерину Сфорцу. Бартоломео это знал, потому что видел файлы памяти своего брата. Им Трес присвоил наивысший приоритет, что в первое мгновение вызвало у инквизитора только смех. Сдержанный патер-машина и вдруг проявлял такую привязанность, хотя сам постоянно твердил, что не может испытывать никакие эмоции. Бартоломео мог бы вечно подтрунивать на эту тему над братом, только вот… Он сам оказался ничуть не лучше. Бартоломео, носящий алую форму, любил черный цвет и неотесанную, жутко неуклюжую девчонку, которой явно было далеко до идеала женщины. Но это был его идеал. Не раз и не два Бартоломео ловил себя на мысли, что и рад бы удалить из памяти эту хрупкую спину, но каждый раз его что-то останавливало. Слова, сказанные тогда? Самоотверженность, с которой его впервые защищали? Мэй Лан — абсолютно невыносимое создание. Ехидная, непоседливая, вечно влипающая в неприятности, но такая родная, что при каждой их встрече Бартоломео хотелось свернуть ей шею и крепко обнять. От столь противоречивых желаний невозможно было избавиться, ведь они стали неотъемлемой его частью. И каждый чертов раз, когда Мэй просила Бартоломео о чём-то, он это выполнял, хоть и знал, что она и сама может справиться. Но разве возможно было ей отказать? В конце концов, кто поможет Мэй, если не он? Кто поможет ему, если не Мэй? И в тот день, когда она устроила погром в госпитале, пытаясь прорваться к сестре Пауле, чтобы отомстить за погибшего товарища, Бартоломео в очередной раз пошёл против предписанной программы и передал разъяренную Мэй полиции, а не своим товарищам. Он очень хотел отпустить захлебывавшуюся слезами девушку домой, но персонал госпиталя уж вызвал карабинеров, да и, зная Мэй, лучшим выходом было для неё остудить голову в камере. Франческо об инциденте Бартоломео тоже не доложил, хотя и должен был. А вместо этого связался с Абелем Найтродом, когда тот вернулся в Рим. Мэй после пришла и извинилась перед ним за то, что доставила неприятности, и поблагодарила за посильную помощь. Она вообще много раз благодарила Бартоломео, даже когда этого и не стоило делать. Казалось, самые незначительные его поступки были для Мэй такими же важными, будто от этого зависела ее жизнь. Служа в Инквизиции, Бартоломео не привык к чему-то подобному. За выполненные приказы обычно не говорят «спасибо», потому что это твоя работа, твой долг. Особенно если ты — всего лишь машина. Похоже, в АХ к этому относились иначе. К Тресу тоже. Он был для них другом, членом разношерстной семьи, кем угодно, но только не бездушной машиной, коей себя упрямо позиционировал. Бартоломео это злило. Хотя раньше он и не обращал на подобную ерунду внимания, но после знакомства с Мэй многое изменилось. Потому что даже ее друзья вели себя иначе: патер Найтрод в тот день долго извинялся перед ним за доставленные неудобства и благодарил за то, что Бартоломео спас Мэй и всех их от огромной беды. — Она слишком импульсивная, спасибо, что остановил ее. Уверен, потом бы Мэй одумалась и долго винила бы себя в случившемся. Она всё-таки ещё совсем ребёнок… Вообще-то Бартоломео не нуждался в оправданиях. Инквизитор тогда думал, что, случись что-то подобное с его товарищем, он бы поступил точно так же. Случись что-то с Мэй по вине Бюро, он убил бы даже своего сослуживца. Потому что в тот раз она не побоялась закрыть его собой, мешая Тресу выстрелить. Не испугалась последствий, притащив в своё КБ и отчитав программистов и механиков Бюро, обозвав их криворукими дебилами, когда те сунулись было забрать Бартоломео в родные пенаты. Тогда он впервые почувствовал себя кому-то нужным. А потом получил нагоняй за компанию, чтобы не расслаблялся. Алый цвет окружал Бартоломео: кровь убитых еретиков, форма инквизиторов, точка лазерного прицела — они все стали неотъемлемой частью его совсем короткой жизни и, казалось, чему-то еще здесь не будет места. И в какой же момент он позволил черному поглотить себя?