поэтически-ко(с)мический

что всегда выдает писателя? губы, скорее всего, покусаны – либо хаотично, с мелкими тонкими хлопьями кожи, либо каким-то подозрительно ровным надрезом, будто не зубы работали и не острый колпачок шариковой ручки. волосы могут немного виться, если остались хоть каплю здоровыми после краски. цвет, даже если и свой, неровный, а пятнами где-то темнеет. на теле могут быть шрамы от укусов или царапин. руки вряд ли выглядят хорошо. то есть, если писатель хороший, то руки такими не будут. они будут выглядеть так, будто вы работающий без перчаток строитель. шеф-повар, по ошибке попавший в шахту. а ещё какая-то одна часть тела (а часто и не одна) имеет привычку очень часто болеть. даже без повода. или к перемене погоды, или к большому вдохновению, или к разбитому сердцу. одежда у писателя странная. чаще всего особой композиции в ней нет, это просто набор того, что понравилось, что было красивым и (да и то не всегда) чистым. а если надо быстро куда-то пойти и что-то сделать, можно и вовсе по ошибке натянуть дедушкин свитер, а потом уже так с ним срастись, что и вовсе не вылезти никогда. писатель может курить, но не всегда. тот, кто не курит, находит себе какую-то другую отраву. например, я знаю писателей, пишущих под мармелад. под вино. под абрикосовый сок. а кто-то вообще не может ничего ни тянуть, ни пить, ни жевать, и это тоже нормально, потому что большинство писателей и так тошнит на бумагу тем, что накопилось у них внутри, и большего хлама поверх уже не надо. можно пить и писать, чтобы временно заполнять пустоту в тех местах себя, из которых ты вытаскиваешь текст и отдаёшь его наружному миру. это как накладывать швы. но некоторые писатели забывают их впоследствии снять, и они так и остаются там внутри гнить. питаются писатели тоже странно. если говорить о еде, то они могут либо наесться до умопомрачения, либо голодать несколько дней подряд. если говорить о нематериальном, то чаще всего писатели питаются тем, что подлежит дальнейшей переработке. съедают тексты, в которых меняют местами слова и смыслы, а потом переносят на бумагу итог. такие писатели боятся пустоты, которая образуется внутри них, когда они слишком долго ничем ее не заполняют. и у таких писателей иногда могут появляться животы (как пивные, только словесные). в конце концов, любят писатели либо громко и больно, либо вообще не касаются. здесь уже слишком трудно понять и разобраться даже мне самой. одно я знаю точно: у каждого писателя припасена абсолютно индивидуальная и особенная любовь для каждого предмета, человека и смысла во вселенной. писатель находит то, что считает важным, то, что ему хочется полюбить, и перестраивает это так, как сам чувствует, так, как ему будет удобно впоследствии использовать. и банально сказать, что, когда писатель влюбляется в вас, вы становитесь его музой. нет. нет, здесь гораздо больше, и, как бы ни приняло это ваше уязвимое хрупкое эго, но писатель, на самом деле, становится музой себе сам. потому что сквозь призму того, во что (или в кого) он влюбляется, он влюбляется и в самого себя. в такого, в грязных пижамных штанах с засохшим пятном от майонеза у правого кармана. в такого, у которого сигарета в пальто в таком же правом кармане сломалась и рассыпалась, потому что он ее там вынашивал-вынашивал, а выкурить не решился. в такого, у которого в комнате вавилонская башня из пустых кружек и неоправданных ожиданий семьи. в такого, который сегодня утром не сдержался и выдавил этот дурацкий зудящий прыщ на подбородке. в такого, который уже устал заводить десятки черновиков и не дописывать ни один. в такого нецелованного из-за тех самых раскромсанных губ. в такого с почти вымывшейся краской на волосах. в такого с несчастными (но сильными) руками строителя или шахтера. в такого с очень слабым и шатким всем остальным. и в такого, в конце концов, самого настоящего самого себя.