His Right is Darker

Это кажется таким естественным, — смотреть на Геллерта сквозь зеркальную гладь, — что Альбус почти не чувствует разницы. В конце концов, между ними всегда была какая-то невидимая черта. Грань, за которую Геллерт однажды решился переступить в своих мыслях и действиях. Им обоим казалось, что лишь вопрос времени, когда Альбус тоже переступит эту грань, и они будут вместе в более полном смысле этого слова. Но Альбус — не переступил. Наверное, даже к лучшему, что сквозь раму зеркала ему тем более не переступить, потому что если бы Альбус мог бы то… Он делает бездумный шаг навстречу отражению и замирает в дюйме от поверхности зеркала. В двух дюймах от лица Гриндельвальда. От его светлых, коротких теперь уже, волос; от сомкнутых, как и всегда, губ; от точеных скул… и от глаз. Смотреть Геллерту в глаза тяжело. Не от смущения, не от стыда, не из-за мерцающей где-то в глубине тьмы. Просто Альбус знает его черты лица слишком хорошо, и асимметричность — неправильная, ненастоящая, другая, — не дает поверить в реальность происходящего. Альбус медленно проводит по поверхности зеркала подушечками пальцев, пробуя на ощупь, каково это, когда даже случайное прикосновение к Геллерту становится невозможным. Отражение стоит почти неподвижно: только взгляд опускается в сторону руки Альбуса, а уголки губ насмешливо приподнимаются. Дамблдор и сам понимает, как наивно выглядит сейчас. Геллерт из зеркала поднимает на него взгляд. Альбус смотрит в ответ, и иллюзия близости, пусть и ограниченной, тут же исчезает. И это, наверное, к лучшему. Потому что только это и удерживает Альбуса от того, чтобы прикоснуться к стеклу не пальцами, а губами.

***

Геллерт в зеркале — не его Геллерт. И пусть его глаза так знакомо горят воодушевлением и желанием перестроить мир, пусть они так маняще глубоки и так желанно нежны, — Альбус не обманывается. Взгляд Геллерта из зеркала сочетает в себе все то, что Альбус любил в Гриндельвальде, наравне с тем, что всегда желал увидеть, но все же он неправильный. В этом проклятом зеркале все неправильно. До дрожи реалистично, но зеркально. В случае с Гриндельвальдом зеркальность портит все. И только это мешает Альбусу пропасть окончательно. Он знает, что не вернет прошлое с помощью зеркала, и так уж вышло, что даже ощущение прошлого уже не вернет. Но все равно — возвращается. Потому что он был не в силах перешагнуть грань, но отойти от нее оказалось еще сложнее.

***

Он возвращается настолько часто, что грань начинает пропадать. Нет, между ними все то же холодное стекло, — неумолимое, непреодолимое, — но теперь иллюзия не ускользает. Теперь, глядя в глаза отражению, Альбус не отводит взгляд. И ощущение присутствия Геллерта наконец-то достается ему не полумерами. Оно накрывает его волной и позволяет на мгновение вернуть прошлое, или хотя бы ту его часть, когда Альбус мог просто смотреть на Геллерта и слушать его, и верить ему так же искренне и наивно, как верил собственным ночным фантазиям. А потом он однажды целует стекло, оставляя на нем легкий отпечаток. А Геллерт, — неправильный Геллерт, но Альбусу уже неважно, — усмехается в ответ на это выражение нежности. Он с интересом прикасается к отпечатку со своей стороны, и смотрит на Дамблдора, ожидая реакции. Смотрит точно так же, как тем ушедшим летом. Альбус быстро отвыкает напоминать себе, что «точно так же» быть не может. Ему проще обманываться, получая взамен новые светлые и нежные воспоминания о Гриндельвальде. Он все ждет, когда отражение ответит на его поцелуй… Но этого так и не происходит. И не получать никакой взаимности становится тем больнее, чем больше Геллерт в зеркале похож на настоящего. Дамблдор прячет зеркало куда подальше, чтобы и соблазна сходить к нему не появлялось, но воспоминания из памяти не выжечь. Сначала он сам предается им при каждом удобном случае, проклиная себя за слабость, а потом Гриндельвальд начинает приходить в снах. И даже там — даже там! — он не отвечает Альбусу, а только смотрит насмешливо. И однажды, проснувшись посреди ночи от очередного такого сна, Альбус понимает, что не помнит, какой из глаз Геллерта какого цвета. Не потому что образы юности стерлись из памяти, — этого никогда не произойдет, — а потому, что Альбус слишком часто смотрел не на самого Геллерта, а на его отражение.

***

Альбус перебирает свои воспоминания, с каким-то мазохизмом задерживаясь на самых болезненных — или на самых любимых. О Гриндельвальде уже многие годы ничего не пишут в газетах, а если и пишут, то уж точно не сопровождают редкие упоминания его колдографиями. Геллерт был не из тех, чьи портреты вешают на стены или помещают на карточки из-под шоколадных лягушек. Но Альбус отчего-то помнит внешность Гриндельвальда в мельчайших подробностях. За исключением одной. Воспоминания реальные мешаются с фальшивыми, но Альбус все ищет в своей памяти что-нибудь, что могло бы наверняка дать ответ. Он помнит, как Геллерт смотрел на него, отстранено, но со скрытой нежностью; в его глазах помещался целый мир — мир, который он собирается строить на руинах нынешнего, и в этом мире они с Альбусом рука об руку. Он помнит этот взгляд — но где это было, когда? «Правый», — думает Альбус. Это воспоминание настолько правильное, что оно просто не может быть порождением зеркала. Это воспоминание слишком… живое, чувственное. Оно должно быть правдивым. «Его правый глаз темнее», — мысленно повторяет Дамблдор, стараясь закрепить эту мысль. Чтобы больше не сомневаться и принять это как правду. Конечно же, он может найти колдографию Геллерта в какой-нибудь книге по истории или спуститься к зеркалу за ответом, но не станет. Потому что, если он ошибся, то…