Часть 1
5 декабря 2018 г., 22:22
Вот розмарин, для памяти; прошу тебя, люби и помни… У. Шекспир («Гамлет»)
«У обручального кольца нет ни начала, ни конца». Тонкая гравировка опоясывала стеклянную витрину, точно витиеватое кружево на подоле шелкового платья. Тесей даже замер на месте, чтобы еще издали с легкой усмешкой оценить сентиментальность данного рекламного хода, что был пущен в угоду предпринимательскому чутью владельца ювелирной лавки. Впрочем, дело у него шло и без того весьма неплохо — в тесноватом помещении, в котором вились душные пары розмарина, оседая щекоткой в горле, не утихали благоговейные вздохи и шелест мягких юбок, с которыми их обладательницы кружились перед своими партнерами и парящими овальными зеркалами, примеряя одно украшение за другим. Их было бесчисленное количество и на любой, даже самый изысканный вкус: из розового, белого или классического желтого золота, с драгоценными камнями различных мастей и калибров, с символическим узором на ободке, древними рунами, что вспыхивали алым жаром на тонких пальцах возлюбленных, или с хитросплетениями дорогих имен на внутренней стороне, которые выписывались на разнообразную манеру и пожелание покупателя. Были даже такие, которые опаляли кожу, если его обладатель не сдерживал клятву верности перед своим супругом, и оставляли уродливые отметины ожогов, что больше напоминали следы от пыток розгами. Очевидно, что они не пользовались таким уж большим спросом, как на то, видимо, рассчитывал мистер Доджер, с жаром предлагая покупателям уникальный во всех смыслах товар, но Тесей обвел всю витрину весьма равнодушным взглядом, еще задолго до вступления на порог лавки под вывеской с надписью «Золотая лихорадка» придерживаясь твердого мнения о лаконичности и простоте заветного кольца. Гладкая золотая полоска — и ничего более, кроме сплющенного отражения огней плывущих по воздуху свечей и его плотно сомкнутых губ на блестящем ободе. — Быть может, мистер пожелает присмотреть что-нибудь поизящнее? — Низкорослый мистер Доджер с серебристым хохолком на гладком темени вместо волос указал на кольца с самыми вызывающими камнями — Тесей невольно нахмурил брови, вообразив, как неудобно было бы Лите натягивать на руку с подобным перстнем узкую кожаную перчатку в мерзлый ноябрь. Он качнул головой, вытянувшись струной под внимательным взглядом влажных мелких глазок пышного ювелира; Тесей вдруг улыбнулся, припомнив слова Литы о том, что у него вечно такой важно-министерский вид с этим отлаженным воротником, гладкими локонами и добротным пальто, которые вылезают бельмом наружу, потому что глаза у него лоснятся по-собачьи и выдают всю его натуру с потрохами, отчего и зарятся на него явно с надеждой набить под завязку свой кошелек. — У вас это кровное… — М? — У вас с Ньютом. Скамандеры — это особый вид людей. — Лита тогда улыбнулась насмешливо, прикрыла веки; пузатый чайник накренился под действием левитационных чар, и горячая струя ударила по белоснежному фарфору, выуживая пряный букет из мяты и бергамота им в ноздри. — Ньют, скорее, — Тесей не удержался от кроткого смешка. — И ты тоже, — тихо произнесла она, мазнув задумчиво пальцем по тонкому ободу чашки. — Ты, вероятно, об этом не помнишь. Хороших людей никто не заслуживает… И потому они часто уподобляются прочим, чтобы в конце концов не остаться в одиночестве. Но вы скорее предпочтете его, да всегда, не изменяя себе, потому что Скамандеры, — завитые ресницы дрогнули, и его беспощадно затянуло в густой янтарь ее глаз — захлебнется как будто в первый раз, но с этим уже давно пора было смириться, — не бывают другими. Всем ведь знакомо — мир переменчив, но Лите известно о том, что это перебитое множеством языков выражение не содержит в себе нареченной ими силы. — Пожалуй, меня ты явно переоцениваешь, — Тесей утаил улыбку в чашке, делая глоток, а Лита как-то неестественно замерла, воззрившись на его длинные белые пальцы, что едва ли не сливались с таким же безукоризненно чистым фарфором. — Да нет же, — она коснулась их легонько, и он тут же их сжал, подхватив легко, — просто люблю… Разве в этом есть что-то плохое? Кожа ее скользнет мягким сатином по губам, когда он поднесет ее руку и закроет глаза. От нее всегда — лаконичное «люблю». Просто, без начала и конца. — Вот эти, пожалуйста. Для нее — размер шестнадцать… Нет-нет, не с половиной, шестнадцать ровно… Сколько с меня? Тон у Тесея по привычке высеченный, как при допросах, но взгляд дружелюбный — он знал, что Доджер всего лишь выполнял свою работу на пределе своих возможностей, величием которых, к сожалению, похвастаться не мог. — Одиннадцать галлеонов и пять сиклей, сэр, — ювелир разочарованно надулся, прокряхтел что-то нечленораздельное и взмахнул короткой палочкой — кольца, тоненько звякнув в воздухе, вспорхнули с ворсистой подложки и втиснулись в прямоугольную шкатулку, обтянутую алым бархатом. На куда более убедительный звон золотых монет в кармане пальто Доджер отозвался с уже удовлетворенной ужимкой на губах и, заполучив-таки заветную прохладную горсть во влажную ладонь, сердечно пожелал счастья будущим молодоженам, на что Тесей криво улыбнулся в ответ, вдруг захлебнувшись хриплым кашлем от въевшегося вовнутрь густого аромата масла розмарина.***
«…А дракон весь в узоре, в лазурном огне, все вился, кружил и воду кипящую вздымал на дыбы, охранял ее башню от гостей непрошенных, но никто подступиться не смел к ее стенам крепким, мощенным… Всех он сжирал пламенем диким, едва завидев самоуверенных глупцов в стальных латах. Так и томилась она в светлых покоях своих и ждала с отчаяньем наступления дня, когда наконец смогла бы вырваться на волю родимую, к земле пряной, к рукам нежным, что приняли бы ее под кров сердца любящего. Плакала дева несчастная, ждала явления спасителя верного, кто бы сразился храбро с чудовищем огненным, что змеился-завивался вокруг башни ее на одинокой скале. И вот однажды взревел он недовольно, вспенив воду морскую: на мосту ослепительно блеснули доспехи ладные из серебра, и меч со свистом разрезал воздух, острием указав в небо. — Отдашь ли ты мне ее в честном бою, чудовище? — прокричал в ветер рыцарь сквозь забрало. — Пламя закалило мой верный клинок для тебя и пламя же его сразит тебя насмерть! Твое сердце я из груди вырву и отдам на съедение воронам, а кожа твоя послужит даром щедрым почтенному королю. А сейчас вдохни минуты своей жизни покрепче напоследок, ибо впредь ты больше никогда не выжжешь ее из грудин человеческих!» — Любопытно, — прервавшись, Тесей задумчиво закусил губу и перевел взгляд с витиеватых строчек на Литу, которая лежала у него на коленях с призрачной улыбкой на губах. — Кажется, этому бедному рыцарю забыли сообщить о существовании такой весьма полезной вещицы как волшебная палочка. Лита хихикнула, непринужденно зажмурившись. — Это же сказка, Тесей, — произнесла она примирительным тоном. — А в сказках рыцарь выглядит куда убедительнее, когда сжимает в руках меч, а не палочку. — Да уж, — кивнул он осторожно, — только вот от него, скорее, ничего не останется, пока он будет пытаться вырвать им сердце у дракона… Мерлиновы кальсоны, ты только глянь! — Тесей приподнял брови, вытянувшись в лице и ткнув пальцем в книгу. — Да он же еще кожу собрался с него сдирать! — Он переложил открытку с картиной Айвазовского, что служила закладкой, и принялся вдруг яростно перелистывать страницы, чтобы как можно быстрее оказаться в конце. — Хм… А он точно принцессу прибыл спасать? По-моему, он больше заинтересован в добыче памятных трофеев, чтобы похвастаться ими на досуге. — Конечно же, нет! — Лита звонко рассмеялась, уткнувшись лицом ему в живот — мягкая рубашка пахла простым мылом, пергаментом и немного шерстью Аргуса. Тесей подхватил ее смех, отложив книгу в сторону, чтобы окунуть пальцы в ее волосы. Лита замерла — подобно своему любимцу жмыру, она блаженно прикрыла веки, порабощенная невыносимой нежностью, с которой Тесей гладил ее по голове, мимолетно проскальзывая по виску, чтобы кожа ее невольно подернулась дрожью. — Знаю-знаю, — произнес он с улыбкой; темные пряди шелком сплетались меж его пальцев, точно прядильные нити на тонких спицах. Ресницы у нее были покорно опущены, а под ладонью, что прижималась к его солнечному сплетению, завивался жар, заплетались внутри сладостные томительные узлы, а сердце его плясало в беснующемся ритме. — Дракона он ослепит своими доспехами, пронзит мечом, а деву спасет. Вечная история. — Но ты, похоже, ею не особо впечатлен, — с нежной усмешкой проговорила она, мягко соскользнув из-под его руки, чтобы сесть. Солнечный свет, заливаясь в гостиную, полоснул ее по глазам, и Лита, прищурившись, обернулась к Тесею, подсвечиваемая бережно, с лаской, отчего волосы ее приняли мягкий рыжеватый оттенок. Глаза ее искрились тихим золотистым огнем, в которых отражались его собственные — льдисто-голубые, почти прозрачные на шаловливом солнце, которое после полудня по-хозяйски обосновывалось в их квартире. — Про рыцарей, спасающих своих дев, написано немало, — кивнул Тесей, вздохнув, — но ты почему-то любишь именно эту. — Он взглянул на маленький томик — на потрепанной изумрудной обложке поблескивал тонкий золотой орнамент, который напоминал собой кудрявый виток виноградной лозы. — Знаешь, — Лита откинула за плечо мешавшийся локон, и рука у нее невольно дрогнула, — когда я читала ее еще в детстве, я часто думала о том, что… Может быть, она вовсе и не хотела, чтобы ее спасали. — Почему ты так решила? — Она растянула губы в легкой улыбке, позабавившись предельно серьезным выражением лица Тесея. — Она ждала с отчаянием… Так, словно бы боялась этого больше всего. Наверное, она понимала, что должна была остаться… Чтобы скрасить дракону одиночество. Потому он и охранял ее столь тщательно. А она оплакивала его каждую ночь, потому что знала, что однажды за ней придет спаситель, чтобы вызволить ее на свободу, а дракона низвергнуть насмерть. Тесей моргнул, а Лита резко отвернулась к свету. Он придвинулся к ней поближе, мягко повернул к ней лицо, приложив руку к бархатистой щеке, провел по ней пальцами и застыл, почувствовав призрачный след теплой влаги, что попалась ему под большой палец, но Лита улыбнулась ему широко, успокаивающе, положив ладонь на его руку. Свет игриво плескался в холодной воде его глаз, зажигал веснушки и очерчивал трещинки на бледных губах — а они были так близко, что даже можно было явственно ощутить, как чуть жгутся ее собственные, хотя они и не касались… Но она помнила хорошо — у него они всегда такие податливо нежные, теплые, как молоко, и глаза по-собачьи преданны, а душа как сам свет, от которого только щуриться бессмысленно и лить слезы в безмолвной слепоте. — Не думаю, что она предпочтет человеку дракона, с которым даже поговорить не о чем, — мягко произнес Тесей. — Ну да, Ньют бы, конечно, со мной поспорил… — Лита тихонько засмеялась. — А ты что же, правда думаешь, что общество дракона ей было бы по душе? — Ей жаль его… Он ведь совсем один. Сам с собой, и ни души рядом. — То есть, она чувствует себя обязанной перед ним. — В некотором роде, — Лита чуть нахмурила лоб и облизнула губы. Сдвинув брови, Тесей пронзительно воззрился на нее, внимательно отслеживая еще неостывшие на щеках серебристые дорожки слез. Глаза под плотным пологом горячего стекла, а за ним неумолимо таял свет, мерк жженный янтарь, и только губы ее обветренные выдавали слабые улыбки, поддернутые рябью. Ее немного знобило. — Лита, — ее имя на языке растекалось пряным сиропом, но Тесею горчило от ее слез и мутных глаз, что цеплялись за него беспомощно, и от улыбок ее не легчало, нет. Она будто исчезала на его глазах, исчезала в тени век, что просела глубоко и прятала демонов ее, зверей неизведанных, поразительно уродливых и безумно опасных; их она никогда не подпустит к нему близко, нет, он никогда, никогда не узнает… Ведь Скамандеры — это особый вид людей, которых мир не заслуживает, а она — она меньше всех остальных, ни в коей мере… Да никогда! А Тесей ее любит всю, целиком, не слепо, а крепко, принимая и впуская ее в свой уютный сердечный вольер, что широко распахнут исключительно для нее… И ее уродливых чудовищ — всем место найдется и тепла хватит на каждого. Пальцы он ее целует с покорно закрытыми глазами, самозабвенно, а на них еще живет память о нежном белом шелке, что исчезает в непроглядной темноте под сшитыми накрепко колючими волнами. Когда он обхватил ее плечи, она показалась ему совсем хрупкой, точно едва оперившийся птенец, который только готовился к своему первому полету. Лита, я же рядом, рядом, чувствуешь? Я с тобой, милая, забудь, забудь обо всем, со мной ты не будешь несчастна, я же люблю тебя, люблю без конца, люблю больше и сильнее, чем ты думаешь… — А, — он хмыкнул, растянув губы в мальчишеской улыбке, — драконий нрав ее бы устроил? Лита озадаченно уставилась на него, а затем заливисто расхохоталась, откинувшись на спину, потому что Тесей вдруг принялся ее щекотать, издавая грудной звериный рык, от которого, вероятно, заходили в дрожи стены, фарфоровые чашки на кофейном столике и напуганный Аргус, который, подпрыгнув, недовольно мяукнул в сторону своих нерадивых хозяев и благоразумно выпорхнул из гостиной. — Прошу… перестань!.. — Лита давилась смехом и едва выговаривала слова, что таяли в сбитом шумном дыхании, срываясь в беспомощный хрип. Под закрытыми веками темнота пошла яркими вспышками, а внутри нее вспыхнуло тепло, словно солнечный свет из окна пробрался-таки наконец сквозь поры до самой глубины ее и обволок нежностью ее сморщенное сердце. Ей удалось ловко вырваться из крепкой хватки, и она тут же сорвалась в бег — запутанные кудри взметнулись, чиркнув золотом по глазам, когда блики солнца выпроводили ее из гостиной, а пальцы его запоздало мазнули по ускользнувшей из-под них синей юбке ее чайного платья. Тесей ринулся за ней, продолжая устрашающе рычать, а Лита смеялась и не могла остановиться, чувствуя себя маленькой свободной проказницей, что с победоносной улыбкой убегала прочь из стен Хогвартса, уклоняясь от пламени придирчивых взглядов учителей, которые питались исключительно высушенными понятиями о порядке и дисциплине. На кухне, конечно, от драконов толком не спрячешься, но Лита с визгом вспорхнула на широкий, залитый светом подоконник, на котором оставила палочку, когда готовила обед, и нацелила ее прямо ему в грудь, что поднималась часто, когда он молниеносно вжал ее к себе, чтобы опалить щеку жаром дыхания и неистовыми поцелуями, угождая неловко в угол ее весело улыбающихся губ. — Ты что-то говорила про меч, — задыхаясь, прошептал Тесей с усилием. — А с палочкой неубедительно, знаешь ли. Так ты будешь защищаться от меня? Лита прижалась к нему, сложив руки на широких плечах и прикрыв глаза; палочка соскользнула и звонко отскочила на пол — весьма бесполезная вещица при обороне. Впрочем, зачем ей защищать себя от любви? — Нет, — она закрыла глаза, склонив к нему голову — висок на виске, теплом, а от его волос пахло все тем же простым мылом и солнцем… Такой родной, невыразимо привычный запах, без которого ее будни стали бы вновь совершенно безвкусными и отдавали бы желчной оскоминой во рту. — Оставлю это право аврорам и прочим борцам за справедливость, — Лита ласково пригладила ему локоны, нежась в его объятиях, как в лучах солнечных, что бережно прогревали каждую клеточку ее тела. — Тебе же сложно сопротивляться. В смысле… Я этого и не хочу. Хороших людей никто не заслуживает… Лита — и подавно. Но Тесей так опрометчиво, смело, несправедливо вручает ей свое сердце, вырывая из груди, в огне, что она не в силах его отвергнуть, не в силах противостоять, она так пьяна этим, что набрасывается дико на это пламя, нищая, голодная, пустая, и оживает. Это слишком роскошный подарок для нее, потому что по рукам ее отныне не бьют, когда она выуживает неверно аккорды из черно-белых клавиш — руки ее целуют нежно, и тогда она звучит слаженно, стройно, и смех ее мелодичный искрится на свету, когда она взмахивает копной путанных волос, вцепляясь в его плечи, потому что он приподнимает ее на руки и кружит, как девчонку. Свет взрывает алыми всполохами ее прикрытые веки, под которыми кипят слезы от счастья и любви, что простирается в груди широкими крыльями и вытесняет темноту под волнами прочь — она тает, а побеждает свет солнца, которое неистово горит между ними и для них каждый день после полудня. — Мой серебряный, — нежно прошептала Лита Тесею в губы, когда он замер, все еще держа ее на руках. Лат на нем не было, но эти глаза преданные слепили ее похлеще начищенного столового серебра. — Уедем на выходные? — произнес он хрипло. — В Дорсете делать нечего, но зато там нет Трэверса. Лита расплылась в улыбке. — Хочешь сбежать? — Да, куда подальше и с тобой. Тем более, тебе самой не помешало бы развеяться. Она задумчиво поджала губы, переметнув взгляд в сторону. — Я не буду сообщать матери, — Тесей, как всегда, понял ее без лишних слов. — Мы просто вырвем пару дней, в которых будем только ты и я… И Аргус, — он усмехнулся, покосившись на свернувшегося клубком жмыра на подоконнике, что не отрывал от них придирчивого взгляда золотистых глаз. — Я думаю, он не станет возражать. Извернувшись так, чтобы приложиться щекой к плечу, Лита прижалась губами к его шее, к жиле, что горячо плясала под натянутой кожей. — Не станет, — тихо сказала она, улыбаясь. Он спасает ее ежедневно, вырывает для нее свободу, что вне стен Министерства, вне темноты, которая гложет белый шелк, — все это растворяется в ослепительном свете, что заливает луг, еще сочно-зеленый, но земля уже вобрала в себя достаточно осенних дождей, чтобы опасно пружинить под шагами. Тесею временами приходится ее ловить, чтобы не подвернула ногу, но она заливисто смеется на это и снова скрывается в высокой траве в этом своем простом платье и с растрепанными волосами; бежит, бежит, и воздух сладкий, как земляника, что они собирают для компота, как поцелуи, что он стелет по ее точеному хребту в ночи, заплетается в пряди мягким колосом, бурлит в ее легких и закупоренных венах огненным виски, так, что пьянит голову, а ее пальцы забывают обо всем — на них только жжется печать нежности от любимых губ и гладких травинок, что попадаются под руку, да Аргус мягкой мордочкой преданно ткнется в ее ладонь и заурчит, довольный вниманием. Тесей дарит ей свою любовь, и в этой любви нет начала и нет конца — она сама суть всего, весь мир вокруг, что перед ней светел, и Лита бесповоротно тонет в ней, в нем, а волны теплые, с мягкими барашками пены на гребне, сшиваются потайным плотно над ее головой. Как трава, что принимает их, когда они уставшие падают наземь, смыкая объятия и пачкая ткань, и смеются с кислотой в глазах, потому что от такого счастья больно трещит в ребрах и клокочет острый воздух в сжавшихся грудинах, но — все хорошо, и в этом нет конца. Лита остервенело вжимала нос Тесею под шею, в яремную впадину — там теплее и слаще всего — и шептала сипло: — Мой серебряный…***
Кремовый, льняной, цвет морской раковины… Чуть припудренный цвет cuisse de nymphe effrayée для изысканных особ, на вороте — немного старомодные кружева. Устричный с холодным подтоном и колючим стеклярусом на подоле или более мягкий бисквитный с влажным блеском атласа, что пухлыми складками спадает вниз. Бледный румянец, пышные рукава, похоже, что это… — Магнолия, — совсем юная девушка-консультант со взбитыми рыжими волосами и в очках на заостренном кончике носа тут же приблизилась, мазнув пальцами по парчовой ткани. — Очень нежный цвет… Это платье из нашей новой коллекции. Не желаете ли примерить? — Нет, благодарю вас, — Лита кротко улыбнулась ей и двинулась дальше, гуляя пальцами по складкам тканей, точно по ступеням, цепляясь за шлейфы и гладкие ленты, словно бы в ожидании того, что могли они ей рассказать или окликнуть ее вдруг ненароком. Внутри нее искрилось неподдельное восхищение, которое она не пыталась скрыть — так и улыбалась тихо, с жаром на щеках, медленно шагая между рядами платьев, что переливались блестками и роскошными тканями в мягком свете парящих под сетчатым потолком стеклянных шаров с язычком синего пламени внутри — для наибольшей безопасности. Лита читала названия по резным этикеткам, искусно исписанных чернилами цвета бургунди, едва шевеля губами, и путалась взглядом в узоре кружев и тесемок, череде пуговиц и крючков на спинках, завязках и блестящих бусинах на лифе-корсете. Сливки. Песок пустыни. Ваниль. Персик. Беж. Миндаль. Пшеница. В задумчивости она остановилась, когда пальцы ее замерли на полупрозрачной бледной ткани. Простой крой, серебристые крючки, воланы на рукавах. Лаванда. — Вам очень пойдут холодные тона, мисс! — тут же отозвалась девушка, живо подскочив к Лите. Платье выпорхнуло из ряда, когда та взмахнула палочкой, и Лита провела рукой по стянутому в искусные складки лифу, который красиво оттачивал талию. Действительно — Лита обернулась к зеркалу, когда тихонько щелкнул последний крючок, и оглядела себя в отражении, в котором горделиво выпрямлялась тонкая девушка с кожей золотом, которое подчеркивал льдистый оттенок платья. Она улыбнулась себе, покружилась, наблюдая за разлетающимися складками, и снова взглянула себе в глаза. В них полыхал жаркий янтарь. — Может быть, — Сильвия (Лита разглядела сдвинувшийся набок бэйдж с именем) отлевитировала к Лите пару голубоватых платьев-чехлов с заниженной талией, — вы захотите примерить что-нибудь из такого?.. Выглядят они роскошно! Серебро. — Пожалуй, — Лита улыбнулась, потянувшись рукой к завязкам — они сольются блестящим бантом у нее на спине, очеркнув ее заостренные лопатки; многослойная юбка придаст образу величественности, сверкая тысячами вшитых пайеток, будто звезды неосторожно рассыпали свою пыль на шифон; Сильвия, то и дело приговаривая комплименты, суетливо крутилась вокруг Литы, поправляя складки и завязки, предлагала богатый выбор подходящих к наряду гребней с драгоценными камнями, но, видя колебания клиентки, тут же водружала сползшие очки на место мизинцем и воодушевленно восклицала: — Давайте посмотрим еще! Кружева на кремовом, бисер на дымчатом, с длинными рукавами и без них, со шлейфом и до середины икры, атласные и тюлевые, с бахромой и вышивкой, с вырезом и без, кучерявые оборки и строгие линии — Лита терялась во множестве роскошных, поистине прекрасных платьев, что вспыхивали калейдоскопом самых нежных оттенков, каждый из которых смотрелся на ней изумительно, подчеркивая ее хрупкий стан и изящную красоту. В зеркале сияла девушка с кожей золотом, и что бы ни было на ней — устрица, сливки или миндаль, — да ничто не могло умалить ее счастья, что грело ее изнутри, и любви ко всему вокруг, любви такой большой, что являло собой загадку — и как она только умещалась в столь малое сердце с кулак? Лита смеялась, разговорившись с Сильвией, которая восторженно ахала, глядя на нее в отражении, тоном критика изрекала советы, лихорадочно взмахивала палочкой, и шелест юбок все не утихал — платья напоминали птиц, что кружили по галерее, сменяя друг друга. Лита вдруг застыла, заметив в зеркале чьи-то темные внимательные глаза. — Сильвия, тебе нужна помощь? — То была хозяйка галереи — высокая пожилая женщина, во внешности которой было нечто воронье: длинный нос с горбинкой, гладкие черные волосы, стянутые в пучок, и сухощавость телосложения. — Простите, мисс, если она вас утомила! Сильвия у нас всего месяц как работает… Вам помочь с выбором? — Ах нет, все просто прекрасно, — Лита обернулась к ней, слегка улыбнувшись. — Я пока только примеряю. Сильвия в этом мне очень помогает, — ее невольно кольнула в грудь неприятная фраза в адрес помощницы, которая, может, пока и не блистала профессионализмом, но держалась очень просто и дружелюбно по отношению к Лите. — Что ж, — хозяйка насмешливым взглядом изучила ворох платьев, что парили над примерочной. — Я смотрю, Сильвия не стала вам предлагать нашу фирменную классическую коллекцию платьев. — Я в ней не заинтересована, мадам, — Лита мельком бросила успокаивающую улыбку Сильвии, которая вся сжалась перед хозяйкой. Очки в роговой оправе снова сползли на кончик ее блестящего носа. — Ох, мисс, вы просто ее в глаза не видели! — воскликнула хозяйка, всплеснув руками. — Уверена, вам стоит на нее взглянуть! Это просто потрясающие платья… — Благодарю вас, но… Хозяйка махнула палочкой, и стойки с платьями с тихим скрипом завращались, точно конвейерная лента; на месте пудровых платьев взору Литы предстали ряды с безукоризненно белоснежными, что слепили глаза под холодным светом. Она невольно сощурилась, растерянно взглянув на сверкающие роскошные наряды. — Только взгляните на это! — Хозяйка с гордостью развела руками, демонстрируя коллекцию. — Наши лучшие образцы! Вы же знаете, классика никогда не выходит из моды. Почему бы вам не примерить что-нибудь из этого?.. Ткани с шелестом взметнулись, точно крылья, и Лита почувствовала, как едкая дрожь расползлась по всему телу. — …А это — жемчужина нашей коллекции! Простая спадающая свободными складками юбка со шлейфом, короткий аккуратный рукав, прикрывающий плечо, открытая спина с рядом перламутровых пуговиц… Белый шелк. Скользили, как по льду… Похолодевшие пальцы вмиг покрылись зудом, и Лита сжала кулаки, отняв руку. Без примесей и добавок, без вышивок и иллюзий. Лишь чистый белый шелк и череда пуговиц — сияющие гвозди на гладкой крышке гроба. Не выбраться. Не спастись. Она не заслуживала, не заслуживала, как она вообще могла подумать о том, что может быть счастлива? Главное ведь, что я люблю тебя, милая. Я с тобой, забудь обо всем, забудь, со мной ты не будешь несчастна… Потому что за ней по пятам всегда следует тень, что холодит хрупкую спину дыханием, а когда она обернется — увидит лишь темноту… Так погаснет янтарь, и вспыхнет остро-белым шелк на золоте кожи, всполохом разорвет темноту, а волны колом вонзятся, сомкнутся над головой и выжгут из нее крик отчаяния… Лита обернулась к зеркалу, когда последняя пуговица завернулась в петлицу. — Невероятно, — ахнула Сильвия, внезапно осипнув. — О Мерлинова борода, в жизни никогда не видывала, чтобы кому-то так шел белый цвет! — Ох, как вы прекрасны, мисс… — Хозяйка широко улыбнулась ей. — Как вы ослепительны в этом платье! Лите пришлось признать, что они были правы: она была невероятно красива, а платье идеально село на нее, своей лаконичностью подчеркнув ее изящество; это она, Лита, была прекрасной, и эта ее красота не перебивалась блестками и тесемками, не путалась в многочисленных складках на лифе — это была Лита и только она, обнаженная, в золоте, с ночью в глазах, в которых догорал угольками еще теплый янтарь. Лита Прекрасная. Именно такой она должна была предстать перед Тесеем. Без примесей… Без иллюзий. Она мягко улыбнулась, завидев, как теплая влага быстро прострочила дорожку на щеке, и резко шагнула с подиума, почувствовав колючую прохладу на оголенной спине, что тут же покрылась мурашками.***
Дверца платяного шкафа протяжно скрипнула, затворяясь, и Лита со вздохом прислонилась к ней лбом: прохладная поверхность лакированного дерева подействовала на нее успокаивающе. Пальцы все еще кололо, но мягкая шерсть Аргуса, что льнул к ногам, затянула боль, и она улыбнулась, склонившись над жмыром. — Ты, видно, проголодался, — проворковала она, нежно почесывая его за ушком, на что Аргус ответил удовлетворенным мурлыканием. — Пойдем со мной. Аргус резво просеменил впереди хозяйки, показывая свое нетерпение, и Лита бесшумно прошагала на кухню за ним, на ходу заправив выбившуюся из пучка прядь. Повинуясь движению палочки, тарелки выпорхнули из шкафа, овощи соскочили из холщового мешка, чтобы выстроиться в ряд на доску для резки, склянки с маслом и специями тонко зазвенели, стукнув друг друга по граненным бокам. Совсем скоро кухню окутал теплый пряный аромат жульена, но на преждевременно насытившегося мясом Аргуса он не возымел особого действия: опустошив миску, он запрыгнул на подоконник и свернулся клубком, блаженно прикрыв глаза. Лита тихонько мычала под нос, сосредоточившись на готовке, и подняла голову только тогда, когда услышала легкий хлопок в воздухе. — Милый, — она отлевитировала тарелки на стол, косясь на порог, — ты как раз вовремя. Тесей, скинув пальто, прошел в кухню и устало ткнулся носом ей в волосы, мягко обхватив руками голову. Лита слегка улыбнулась и опустила палочку; Тесей молчал, закрыв глаза, и не сразу оторвался от нее, чтобы взглянуть на нее какими-то затуманенными глазами. — Ты выглядишь уставшим, — заметила Лита. — Что-нибудь случилось? — Ничего нового, — Тесей нахмурился и уселся за стол. Аппетитный аромат жульена мягко вторгся ему в ноздри, позволив ему расслабиться и неожиданно осознать, что с самого утра он не брал в рот и крошки. — Как… прекрасно. — Бедный, — прыснула Лита, расположившись на стуле напротив него. — Тебя там что, голодом морили? — Почти, — ответил Тесей, взявшись за трапезу. — Гриндевальд бежал, а наказание за это несет аврорат… Впрочем, я не жалуюсь, но поверь, без тебя было бы и вправду тяжко. Лита улыбнулась, с удовольствием наблюдая, как Тесей увлеченно поедает ее ужин, притихнув. — Трэверс собирается поговорить с Дамблдором об этом, — задумчиво произнесла она, выдержав паузу. Тесей вытер губы салфеткой, внимательно взглянув на нее. — Собирается, но он понимает, что это не даст толку. — Почему? — Ты же знаешь Дамблдора. Когда бы он стал сотрудничать с Министерством по собственному желанию? — Тесей напряженно поджал губы. — В любом случае у него есть на то причины. Он враждебно настроен к Фоули. — Фоули многие не поддерживают, — Лита пожала плечами. — Ты, например. — Скажем так, я не являюсь сторонником утопических идей, — хмыкнул Тесей. — А Фоули, похоже, на этом шишугу съел… Но Трэверсу доверяет, что немаловажно. — А что думает сам Трэверс? Тесей помолчал, откинувшись на спинку стула. Аргус незаметно оказался подле него, поглядывая на него лоснящимися глазами с призывом к вниманию, и он наклонился, чтобы погладить его по голове. — Считает, что нужно наведаться в Париж. Вилка резко звякнула, отскочив на тарелку, и Тесей тут же поднял на Литу взгляд. — Тесей… — Я думаю, что отложим свадьбу… До лета. Разберемся с этой кутерьмой, — как всегда, он понимал ее без слов и поспешил перебить, — а потом… Потом уедем, хорошо? Лита медленно разжала похолодевшие руки, что были собраны в твердые кулаки. И ни слова о Криденсе и Лестрейнджах — оба молчали об этом, зная, что однажды правда неминуемо раскроется. Тесей верил документам… Лита не верила ни во что. Но когда наступит лето, все изменится. Вспыхнувшие в голове краски призрачного будущего отдавались невообразимым вожделением, и Лита судорожно вздохнула — как же она тянется к этому свету, что топит все вокруг, вспыхивает огнем на ее волосах и отражается в прозрачной воде собачьих глаз… Она не заслуживала его, ни в коей мере… Никогда. — Куда подальше, — Лита усмехнулась, и Тесей, выпустив Аргуса, потянулся к ней, опрокинув раскрытую ладонь. Она вложила в нее пальцы, и он тут же их крепко сжал. — Какие холодные, — нахмурился он, накрыв их второй рукой. — Ты что, камин не разжигала? — Забыла впопыхах, — она неопределенно качнула головой и вдруг расплылась в глупой улыбке. — Я… ты знаешь… Я купила платье. Тесей застыл, даже перестав растирать ее ладони подушечками теплых пальцев. Изумленные глаза его вспыхнули, как у мальчишки, а губы всколыхнула счастливая улыбка. — Ты купила… платье? — тихо переспросил он, точно не верил своим ушам. — Да, — кивнула Лита, наслаждаясь его улыбкой. — Белое. Из шелка. С дюжиной мелких пуговиц… Но я думаю, ты с ними справишься. Тесей глухо застонал. — Ты хоть понимаешь, на какую горькую участь ты меня только что обрекла? — Он сокрушенно покачал головой. — До лета еще целых полгода… И все эти полгода я буду думать только о твоем платье и этих пуговицах. Он расстегнет их, одну за другой, снимет с нее оковы — да пусть хоть посыплются градом эти перламутровые гвозди в нетерпении, отстучав пляской по паркету, и прочь, прочь!.. Она вырвется на свободу. Он спасет ее. И впредь воцарится вечное лето, что будет гореть полуденным солнцем и в смехе ее, когда он закружит ее, девчонку, что тонет в теплых волнах его неиссякаемой любви. Он заставит ее забыть обо всем, ведь с ним она будет счастлива; он вырвет ее из лап ее же чудовищ, ослепит их улыбкой и преданными глазами, и они отступят прочь, неказистые, сгинут с темнотой, что развеется, как дым, потому что все затопит ослепительный свет. Мой серебряный… Лита ждала, и отчаяние вконец обхватило ее сердце заледенелой коркой. Она ждала слишком долго… Но разве она заслуживала спасения? — Время пролетит незаметно, — тихо проговорила Лита, — а потом… — Сбежим на Цейлон, — улыбнулся Тесей. — Поглядим на то, как рождается чай, который мы пьем каждое утро в Министерстве. Забавно ведь, правда? Лита часто закивала, и горькая улыбка заколола ей уголки губ. Тесей поднялся и, обойдя стол, обнял ее со спины, склонился и мягко поцеловал ее в прохладный кончик носа. — Спасибо тебе, — прошептал он. — Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось. Дрогнул стол, тревожно задребезжала посуда — Лита порывисто сорвалась с места и крепко обхватила его за плечи, прижавшись к нему всем своим дрожащим телом. Его губы — на ее тонкой золотистой шее, там, где теплее и слаще всего, любимая пряность, от которой все еще кружило неистово голову; пальцы ее — ему в мягкие волосы (затянет боль), и Лита не знала, где же начало и конец этому, когда же она утонула и того не заметила… Я рядом, чувствуешь? Забудь обо всем, я с тобой и я люблю тебя… И Лита моментально забыла обо всем на свете, когда нежные губы прижались к ее, соленым и мокрым от слез, и вспыхнула огнивом кожа — горячо, что впору отпрянуть (спастись), но незачем. Пусть так — здесь нет темноты, и только ревел огонь, выжигая слезы у обоих, и ослепительно яркий свет сочился со сладким воздухом внутрь, затмевая волчью улыбку луны за окном.***
Тесей невольно поежился — кажется, окно так и осталось приоткрытым для проветривания; из-за решетчатой створки тянуло сыростью и солью. Дождь мерно шелестел, глухо ударяя и скатываясь по карнизу. По стеклу бесперебойно ползли прозрачные змейки капель, оставляя следы кривых дорожек. Синеватый сумрак обволок спальню, вытесняя детали и узор на покрывале, но Тесей намеренно не зажигал лампу с абажуром на столе. Тишина была такой плотной, что даже легкое поскрипывание паркета казалось слишком резким и действовало раздражающе, болезненно давя на виски. Тесей замер, огибая взором комнату: застывшие цветы на обоях, круглое зеркальце на столике, там же — пара книг: сверху потолще, а под ней совсем тонкая и, Тесей знал, с виноградной лозой на обложке. В кресле — забытая ею щетка для волос; резная ручка скользнула ему в ладонь, когда он потянулся за ней, чтобы аккуратно переложить на столик перед зеркалом, к фиалу со снотворным и пузырьку с духами, от которых всегда щекотало в носу. Аргус шевельнул хвостом, мазнув им по брючине, и медленно прошествовал на небольшой коврик перед платяным шкафом. На Тесея он поглядывал с холодом и всячески избегал его раскрытой ладони, что склонялась к пушистому загривку. Он молчал, отвернувшись к окну, и Тесей перевел взгляд на шкаф, в котором на него взглянуло собственное вытянутое бледное отражение. Он приблизился к нему и скользнул пальцем по латунной круглой ручке, так и застыв, с трудом сглатывая и едва дыша — какой-то животный страх внутри срывал с него покровы и замедлял движения. Рука его дрогнула, и Тесей, нахмурившись, резко потянул дверцу, что протяжно скрипнула, заставив Аргуса недовольно зашипеть и отскочить в сторону. В носу снова защекотало, когда Тесей наклонился к вороху платьев, пройдясь рукой по вешалкам и мягким тканям — с белым воротником она надевала исключительно в Министерство, в простом мятном любила кружиться по дому, а вот в расшитом камнями он и увидел ее на приеме, когда она, впервые, вручила ему вожделенное «да», согласившись на то, чтобы он ее ангажировал, и свою руку, которую она положила на его согнутый локоть. Пальцы его застыли, когда он поднял голову к антресоли. Аргус озадаченно мяукнул за спиной, и в следующую секунду Тесей выхватил палочку из кармана и рассек ею воздух, точно ножом. Большая прямоугольная коробка плавно соскользнула с полки и перелетела на постель. На крышке робко поблескивала витиеватая эмблема магазина в цвете бургунди, и Тесей, засмотревшись на нее затуманенным взором, не сразу оттянул ее в сторону, чтобы подслеповато сощуриться от ослепительно яркого света. Белый шелк резанул его по коже холодом льда, когда Тесей медленно подхватил его пальцами, потянув вверх — только шелк и ничего более, кроме перламутровых пуговиц на спинке, завернутых каждая в свою петлицу. Руки его дрогнули, и ткань соскользнула с его пальцев, распластавшись на кровати; Тесей судорожно вздохнул и опустился на колени, почувствовав, как замыливаются тугой пленкой глаза. Пальцы кололо, и он сжал руки в кулаки. Ей удивительно шел белый, но она почти никогда не носила его и допускала его только в отложенных воротничках на блузках; она знала, что в белом выглядела чересчур броско и даже вызывающе. Поэтому она предпочитала темные оттенки или, наоборот, куда более насыщенные, сложные — например, вон то лиловое, в котором она… По спальне гулял сквозняк, неприятно щекоча кожу, но Тесей не обращал на это внимания, застыв изваянием. Распластанный в искусные складки шелк мерцал даже в глухом предвечернем сумраке, что затянули за окном тучи, объявив о продолжительном дожде. Впрочем, Лондону было не привыкать — пусть он и разнежился в последние бархатные деньки, теперь же он войдет в свой должный ритм, омываясь холодной водой из-под небес, как в прежние времена. Он представил ее в этом платье, и сердце его натужно забилось, подскочив к горлу и встав набухшим комом. Конечно, она была бы неописуемо прекрасна в тот летний день, в белом шелке, что, наверное, в свете июньского зноя не оставил бы никого равнодушным… и зрячим. Они бы узнали ее настоящую. Обнаженную. Прекрасную Литу Лестрейндж, которая никогда не была монстром. Гладкий белый шелк — и ничего более, кроме… Я люблю тебя. Свет был такой яркий, что он жмурился, слепо следуя за ней, отгоняя пламя цепочкой заклинаний. Еще немного — и он бы дотянулся до нее… Я рядом, чувствуешь?.. На его дрожащее плечо легла рука, что крепко сжала его, почти до боли, точно для того, чтобы вывести его из оцепенения. — Тесей, — хриплый голос почти не был различим в усилившемся клекоте дождя. Тесей молчал — горло сжало в тиски, и только булькающий сип вырвался наружу в клокочущем вздохе. В носу щекотало от приторно-сладкого. Он потянулся к пальцам Ньюта и обхватил их, будто утопающий. Его била дрожь. — Она купила платье, — прошептал Тесей. — Шелковое. Ньют тяжело сглотнул, потупив взгляд. — Красивое, — произнес он. — Из шелка, — Тесей отрешенно качнул головой, натянуто улыбнувшись. — Она будто знала, что… Голос его оборвался, и слова безмолвно растаяли в воздухе. — Тесей, — Ньют предпринял очередную попытку, сильнее сжав плечо брата, — прошу, не делай этого. Тесей продолжал болезненно улыбаться, глядя на платье с блестящими пуговицами. Влага горела, грузно скатываясь с век, а ресницы тяжелели, набухая ею. В кармане пальто он носил коробочку с кольцами — то ли по забывчивости, то ли в роли счастливого талисмана и напоминания. От нее еще пахло розмарином, когда он потянулся за ней, чтобы раскрыть и взглянуть на гладкие золотые полоски… Одно — совсем маленькое, слишком хрупкое, отчего сильнее жжется в глазах. Тесей закашлялся, насупив брови; сладкий аромат порядком досаждал ему. — Ньют, — задумчиво проговорил он, — ты помнишь похороны дедушки? Ньют внимательно воззрился на точеный профиль Тесея — он действительно напоминал собой статую, бледную, холодную и совершенно отрешенную. — Впрочем, сомневаюсь — тебе-то было лет пять, наверное… На его могилу возложили венок из ветвей розмарина с маленькими синими цветами. Мама тогда сказала, что на языке цветов розмарин означает память… Память о любви. Она сказала, что когда бабушка с дедушкой венчались, на бабушке был такой же венок с вплетенным в него розмарином. Тесей замолк, вынув кольца из шкатулки; полоска приятно охладила кожу на его безымянном, а маленькое он с силой сжал в руке, вдавливая круглую печать в мягкую ладонь, на которой затем остался розовый след. Я с тобой и я люблю тебя… Он поднялся, и рука Ньюта соскользнула с его плеча. Тесей положил ее кольцо в нагрудный карман своего жилета и повернулся к брату. Те же тяжелые от влаги ресницы, обескровленные губы и взъерошенные от сырости рыжеватые кудри. — Тесей… — Я все решил, Ньют, — твердо проговорил он тоном, не терпящим возражений. Помолчал, опустив взгляд. — М-м… позаботься об Аргусе, ладно? — Тесей, не говори ерунды! — Ньют сдвинул брови, в глазах чиркнули золотом беснующиеся искры. — Я… я не позволю тебе уйти вот так… Уйти на смерть. Ведь именно этого ты хочешь, да? Тесей криво улыбнулся ему, и от этой улыбки Ньюту стало не по себе. — Я просто не хочу, чтобы ты бросался спасать меня как очередную свою зверушку, закованную в цепи. Я свободен, Ньют. Мне больше ничего не угрожает. Тесей покосился на белое платье, закусив губу. Она не хотела спасения… Она хотела остаться с ним. Я рядом… Забудь обо всем, забудь, я с тобой и я люблю тебя, Корвус. Грузные колючие волны сомкнулись, сшились потайным, а в темноте вод пылал янтарный свет ее глаз… И белые всполохи потерянных душ, что вновь обрели друг друга. «Как заплакала дева, прижавшись к груди рыцаря верного! Обернулась она, чтобы окинуть прощальным взором стража своего покоренного; но волны накрыли его бледное тело, и исчез он в водах могучих без единого следа, одинокий скиталец без сердца и имени… Плакала дева, не веря своему счастью, а волны ее провожали со стоном, облизывая ступни… И когда дева, верхом на лихом коне серебряном, покидала свою обитель со спасителем верным, глазам ее предстал вожделенный берег, а у кромки, там, где остывала пена морская, показались ростки молодые с маленькими лазурными цветами…» — Не забывай мать навещать, — Ньюту казалось, будто голос Тесея доносился откуда-то издалека. — И сам будь осторожен… Дай обниму. Ньют застонал, силясь что-то сказать, но Тесей упрямо прижал его к себе, плотно сомкнув глаза, потрепал по плечу и глубоко втянул носом — от него еще несло гарью, но если изловчиться, то можно все же учуять медовое тепло и аромат соломки на солнце; Ньют отчаянно вырывался, хватался за его плечи и проглатывал холодные острия слов, что рвались наружу, и только пустой воздух выскочил из него с безмолвным криком: «Тесей!», когда раздался тихий хлопок трансгрессии. Дождь отстукивал мягкую дробь по крышам, очерчивая пути на стеклах, в которых вид на Лондон превращался в плохо прописанный акварелью этюд. Одни лишь смазанные серые пятна, и только серебро набухших капель пульсировало мерцанием на стекле. Скорчившись, Ньют затрясся и отвернулся от окна, из его ослабших рук соскользнула палочка, и, вздрогнув от звука удара, Аргус весь подобрался и подкрался под туалетный столик, где свернулся клубком, затаившись в ставшем непроглядным сумраке.
Примечания:
cuisse de nymphe effrayée (фр.) — бедро нимфы (нежно-розовый цвет)
