Последняя ставка

      За окном еще сгущались предрассветные сумерки. Анжелика не спала. Окидывая мысленным взором свою жизнь, перелистывая, словно старый истрепанный фолиант, страницы прежних дней, сливающихся в недели, и недель, неумолимо сплетающихся в годы, она больше не узнавала среди пестрой череды образов ту женщину, которой она была теперь.       Как зной и колючие песчаные бури стирают следы одиноких странников пустыни, так и в ней, в Анжелике, стирались четкие очертания её прошлых жизней: ни отвергнутой всем миром «маркизы» парижского дна, ни предприимчивой шоколадницы, ни блистательной мадам дю Плесси-Бельер - первой дамы Версаля. За последние несколько месяцев Анжелика, уже не раз ловившая себя на этой мысли, вдруг ясно осознала, что и сама Средиземноморская одиссея, столь глубоко затронувшая все её существо, постепенно исчезает из настоящего.       О, Средиземное море! Восхитительные и страшные морские бури! То мерное и убаюкивающее покачивание, то разрывающая душу страшным древесным скрежетом агония терпящего бедствие корабля. Резкие, как удар сабли, рассекающей череп пополам, и леденящие душу взгляды рабов, приговоренных до последнего вздоха нести крест своей печальной судьбы. Жизнь и смерть - в замысловатом хитросплетении насилия, жестокости и истинной веры, преданности и любви, что сносит любые преграды и рушит даже стены гарема, будь они хотя бы тысячу раз неприступными. И все горькие и сладостные воспоминания: надежда с пленительным ароматом роз, обвивающих упругими стеблями своды Средиземноморского дворца, мудрость, прочитанная по звёздам и отражающаяся в глубине черных глаз великого евнуха Османа Фераджи, опасный и волнующий запах свободы и возрождающейся жизни, перед которой отступает и страх, и сама смерть. И Колен… И их нерождённое дитя…       Нет, Анжелика больше не узнавала себя. Этой незнакомке предстояло в очередной раз исчезнуть, как она уже много раз исчезала, выброшенная на обочину собственной жизни. Исчезнуть, чтобы возродиться и занять новое место, которое для неё определила судьба в лице короля Франции Людовика XIV. И пусть мечты оказались химерами, а обещавшие отдохновение оазисы – миражами. У неё есть сыновья, её мальчики. И ради них она раз за разом будет подниматься на ноги, вопреки сомнениям и страхам.       Анжелика подошла к зеркалу в массивной золотой раме и провела кончиками пальцев по серебристой поверхности. Да, она стала еще красивее, но что теперь значила её красота, если ей предстояло вновь очутиться в золоченой клетке Версаля - этой обители алчности и злословия в яркой обертке из серебра, парчи, шелка и мрамора. Теперь все было уже решено, и Анжелика с удивлением осознала, что приняла это как совершившийся факт. Да, она едет в Версаль, одетая во все черное, под пристальными взглядами придворных, она пройдет по Большой галерее, в конце которой будет ждать король, она преклонит колени, произнесет вассальную клятву и потом… Потом несправедливость будет повержена. Она заставит вернуть Флоримону титулы и наследство, положенное ему по праву рождения. И Шарль-Анри, пусть сейчас он еще и не понимает всей шаткости их положения, впредь не будет страдать от опалы, которой подверглась его мать. Её мальчики, никогда-никогда она не оставит их один на один бороться с жестокостью этого мира.       Анжелика до боли сжала кулак. Да, король победил, она покорится его воле, она сделает все, что в её силах, чтобы отступил мрак, опутавший всю её жизнь, жизни её сыновей и её родной Пуату. ***       Предрассветный сумрак тоже отступал. Первые бледно-розовые лучи солнца уже позолотили разноцветный убор осеннего леса, но у самой земли ещё стелился густой туман, вязкий и будто бы осязаемый. Маркиза взяла в руки черепаховый гребень и стала расчесывать спутавшиеся после сна длинные золотистые волосы.       Еще свежи были воспоминания о той недолгой подпольной борьбе, что совсем недавно вела Анжелика, - за протестантов или против короля? Она и сама не могла в точности ответить на этот вопрос. Поначалу она сознавала лишь яростное стремление вырваться, раствориться среди деревьев её родного леса, стать свободной, снова бродить босыми ногами по мягкой и влажной от росы траве - защитить то дорогое, что она обрела на Востоке, отстоять свою женскую независимость. Лишь позже Анжелика была буквально охвачена неистовым пламенем чужой борьбы, которая подспудно тлела и в ней самой еще с самого раннего детства. Борьбы, что маленькая баронесса де Сансе впитала с молоком кормилицы, борьбы, которая разливалась по её венам вместе с кровью - кровью уроженки их родного края, фактически сердца кальвинистской Франции. Сама того не подозревая, она была проводником этой непримиримой войны, этой схватки с предрассудками, узостью мышления и тиранией сильных над слабыми. Поддавшись разрушительной силе, она, казалось, вырвалась из тяжеловесных оков горького разочарования. Анжелика сделала свою последнюю ставку. И в этом пари - ей ещё не раз предстоит признать - она потерпела полное поражение. «И вновь мы увидим — да мы их видим уже сейчас — ужасы гражданской войны, сожженные посевы, детей на солдатских пиках. На много лет Пуату останется измученной, опустошенной провинцией, вытолкнутой на задворки королевства. Тщеславная и безумная женщина, вы этого добиваетесь?» - слова Молина, сказанные маркизе дю Плесси-Бельер несколькими неделями ранее, все ещё звенели в ушах. И внутренний голос предательски вторил, что да, именно к этому она и стремилась. Ведь когда в угол загоняют женщину, оставшуюся без защиты, без сильного плеча, а вокруг неумолимо сжимается стальное кольцо из враждебных лиц и безвыходных положений, то она, лишённая опоры, вынуждена из последних сил отбиваться, кусаясь и царапаясь, словно дикая кошка.       Все было решено. Совсем скоро проснётся дремлющий Плесси, коридоры и гостиные оживут топотом и голосами прислуги, заканчивающей последние сборы своей госпожи. Во дворе послышится ржание впряжённых в экипаж лошадей, а капитан Монтадур, бравый драгун короля с обрюзгшим лицом и огромным, как у борова, брюхом, будет выкрикивать привычные ругательства, ещё не вполне придя в себя от чрезмерных возлияний накануне.       Маркиза закончила расчёсывать волосы и отложила в сторону гребень. К прическе и туалету она вернётся позже. Платье подходящего цвета и фасона она подобрала ещё неделю назад, когда, вопреки первоначальному намерению дождаться возвращения Молина с ответом от короля, она решила, что дальше ждать нельзя. Противостояние офицеров короля и протестантов становилось все кровавей, и сам Плесси - этот белый замок посреди туманных болот и постепенно чернеющих в преддверии зимы лесов - содрогался от наступающего со всех сторон предчувствия близкой катастрофы. Обитатели замка – и главным образом прислуга - молчали, но в их взглядах маркиза читала столь безоговорочную поддержку и доверие, что и их тоже она не могла разочаровать.       Теперь, когда выбор был сделан, Анжелика уже не сомневалась, что тени отступят. Король, несомненно, успел получить её послание, в котором маркиза подробно и со страстью обличителя изложила все те бесчинства, которые творятся в Пуату именем короля, все те унизительные и жёсткие меры, применяемые к ней самой, рассказала о пьяных выходках солдафонов и их возмутительных манерах, словом - обо всех ужасах последних недель, что и побудили Анжелику, не откладывая, ехать в Версаль.       Маркиза дю Плесси-Бельер, уже успевшая убедить самое себя и явственно видевшая радостные лица своих детей, которым сторицей воздастся за её «маленькую» жертву, больше не воскрешала в мыслях преследовавшие её образы короля, склонившегося над ней в любовном призыве, и свое собственное лицо, до неузнаваемости искажённое преступной истомой - позорным свидетельством полной капитуляции. Это будет после, а пока…       А пока замок медленно пробуждался ото сна, наполнялся десятками голосов и звуками разгоравшегося дня. Во дворе уже суетились, гремели сундуками и что-то наскоро чинили. В спальню маркизы заглянула горничная и, убедившись, что мадам уже встали, закрутилась возле неё. Когда Анжелика полностью облачилась в свой траурный наряд из черного бархата, расшитого узкими кружевами, пышный и строгий, тем выгоднее подчеркивающий благородный оттенок её кожи, она в последний раз за сегодняшнее утро всмотрелась в свое отражение. Из зазеркалья на неё с нарочитым вниманием всматривалась молодая женщина. Все в её облике было волнующе: и лихорадочный блеск зеленых глаз, и ставшие пунцовыми, как мякоть земляники, губы, и легкий румянец на восковых щеках, обрамленных золотом волос, убранным в высокую неброскую прическу, которая так ей шла. Лишь под скулами осталась легкая тень – след пережитых невзгод, что придавало её чертам, все еще хранящим девичью прелесть, выражение тронутой горечью, высокомерной проницательности. «Сокровище мое, несносное дитя, незабываемая», - пронеслись в голове молодой женщины строки из королевского послания. «Нет больше фаворитки, - с горькой иронией подумала Анжелика. – Есть королева». ***       Флоримон уже ждал её в гостиной нижнего этажа и с нетерпением юности мерил шагами разноцветные плиты пола. Весь его облик выражал протест. Непослушная грива черных как смоль волос оттеняла точеный профиль и упрямыми завитками царапала чуть впалые щеки. Когда Анжелика приблизилась, вытянувшийся за год, тонкий силуэт сына в той же цветовой гамме, что и у матери, дрогнул - и юноша резко остановился, на мгновение в его глазах вспыхнуло неподдельное восхищение – ведь его мать – самая красивая женщина во всем королевстве – стояла напротив и смотрела на него с нежностью. Упрямые пухлые губы юноши тронула улыбка.       - Ну что ж, пора, - задумчиво проговорила маркиза, переводя взгляд с фигуры сына на своды потолка и обстановку залы. Тягостное чувство тоски по дому тронуло её душу, но пока лишь смутно, как бывает, когда неотвратимость отъезда, маячившая где-то далеко на горизонте, вдруг обрушивается на тебя разом со всей своей безыскусной реалистичностью.       - Пора! – вторил матери Флоримон, с отличной, чем у нее, скрытой решимостью.       Анжелика еще помнила, как с упорством пророка её сын, этот юноша, так мучительно напоминавший своего необычного отца, твердил: «Пора уезжать, матушка, пока еще не поздно! Нужно уезжать!» И позже, когда мадам дю Плесси-Бельер сообщила сыну, что решила ехать в Париж, и коль скоро о возвращении в колледж не может быть и речи, он, Флоримон, будет её сопровождать, она помнила, как странно и озадачено – с досадой и, быть может, разочарованием? - сверкнули обычно насмешливые глаза сына, и он, ничего не ответив, вышел прочь.       Мать не услышала его призыва, не поняла, и юноша со свойственной ему проницательностью предчувствовал такой поворот. «Это ничего, - размышлял он тогда. - Теперь я сам. В конце концов, она только женщина. Я сам, вот увидите. У меня есть кошелек, набитый золотом, и верная шпага».       Хотя Анжелика и видела во всей позе сына неприятие её решения и даже немое осуждение, она, тем не менее, настаивала на его обществе. Материнское сердце чувствовало, что оставь она Флоримона сейчас, она навсегда его потеряет. А он, и особенно теперь, был так нужен Анжелике. «Маленький спутник всей моей жизни».       Другое дело Шарль-Анри, который стал главным предметом многочисленных споров и сомнений. Флоримон совершенно не хотел расставаться с братом.       - Я не хочу в Париж! Но отсюда я бы предпочел уехать, – говорил юноша Анжелике в один из тех дней, что они вновь и вновь возвращались к теме отъезда. – Мне скучно здесь. И все не нравится. Я люблю только Шарля-Анри и возьму его с собой.       - Но раз ты не хочешь в Париж, то куда? Куда ты, мой милый, хочешь уехать? – молодая женщина была глубоко поражена.        - Есть множество мест, куда можно отправиться. Я все обдумал. Возможно, мне следует поехать к другому морю. В колледже я узнал, что, кроме Средиземного, есть еще море – это Западный океан, называемый Атлантическим, потому что он простирается над затонувшим континентом Атлантидой. Арабы зовут его Морем сумерек, - в задумчивости продолжал Флоримон. Уже не раз отмечавший про себя, что матушка сильно волнуется, когда он упоминает отца или Кантора, юноша благоразумно умолчал, что именно там за Атлантическим океаном он надеется разыскать их семью.       - Шарлю-Анри понравится путешествовать на корабле, - весело добавил Флоримон. - Он быстро научится вязать канаты и взбираться на мачты, - юноше и самому не терпелось стать первоклассным моряком.       - Ох, Флоримон, ты говоришь глупости! – возмутилась Анжелика. – Шарль-Анри еще так мал, к тому же, он не пират! Он наследник этого поместья и не может его покинуть! Замок, парк, леса и земли принадлежат ему и должны перейти к нему после достижения совершеннолетия.       «Шарль-Анри будет здесь в безопасности. Под защитой родового замка и титула маркиза, сына маршала Франции и крестника короля. Здесь, ему ничего не угрожает», - так Анжелика мало-помалу свыклась с мыслью оставить младшего сына в Плесси.        - Почему Вы не желаете брать с собой в Париж Шарля-Анри, матушка? Меня же заставляете ехать с Вами против воли! – неожиданно резким тоном спросил Флоримон, который никак не хотел признавать поражение. Анжелика замешкалась, она не вполне понимала, как убедить своенравного сына, и, в конечном счете, решила сыграть на его юношеской гордости:       - Но все же очень просто, сынок! Шарлю-Анри будет лучше здесь с Барбой и другими, пока в окрестностях неспокойно, здесь он будет в безопасности. Нас же в дороге могут подстерегать тысячи опасностей – восстания - это совсем не шутки, Флоримон. А есть же еще и разбойники. Неужто ты боишься опасностей, что подстерегают нас в дороге, и лишь потому не хочешь ехать? – лукаво улыбнулась молодая женщина и продолжила с неподдельной гордостью. – Ты ведь так отважно защищал нас всех от выходок капитана Монтадура, мой рыцарь. Как я справлюсь без тебя?       Итак, Флоримон смирился с неизбежностью поездки и больше ни словом, ни делом не давал понять, что собирается препятствовать. ***       После полудня экипаж в сопровождении достойного эскорта из военных и людей маркизы дю Плесси-Бельер, уже катился по дороге из Плесси в сторону Парижа. Тем не менее к вечеру того же дня им еще не удалось отъехать на достаточное расстояние от замка: им все время приходилось задерживаться то из-за странных рытвин на дороге, грозивших оборвать обода колес, то из-за бессчетных остановок и объяснений со встречными солдатами. Леса, на первый взгляд лишь казавшиеся пустынными, хранили свои тайны – крестьяне в это неспокойное время старались держаться подальше от дороги. В воздухе же терпкие ароматы пожухлой листвы и перебродивших яблок смешивались с отдаленным запахом пепелища.       Поначалу Флоримон ехал в экипаже вместе с матерью. Трогательное прощание с Шарлем-Анри вновь сблизило их, заставив позабыть взаимные упреки и обиды, и они весело болтали об уроках Флоримона в колледже и его проказах, не менее увлекательных.       «И все-таки, какой хороший мальчик Шарль-Анри. Мой ангелочек», - с нежностью думала Анжелика, вспоминая, как прижимала к себе и целовала на прощание сына, повторяя какие-то нелепые наставления:       - Ты будешь себя хорошо вести?       - Да, матушка!       - Ты будешь во всем слушаться Барбу?       - Да, матушка!       - Вот и славно, мой хороший! Я люблю тебя. Очень.       С блаженной улыбкой Шарль-Анри зачарованно смотрел на мать и совсем не плакал, когда она скрылась в экипаже. Ведь он был уже совсем взрослый мальчик, его учил Флоримон, его старший брат. И мама – мама его тоже любила. И когда они вернутся, то снова все вместе пойдут на речку ловить раков. Или еще куда-нибудь – не важно, куда. Малыш мечтал, а карета все удалялась-удалялась и, наконец, вовсе скрылась из виду. ***       К вечеру, устав от нудной тряски, Флоримон пересел на лошадь. Анжелика не возражала. Ничего удивительного, что этот непоседливый и любознательный мальчик не в силах долго терпеть монотонность дороги. Верховая езда непременно развлечет его.       Но как только Анжелика осталась одна, предоставленная самой себе, как мрачной тенью её окутало волнение. Что было тому причиной? Версаль – этот прекрасный и величественный дворец, полный прелести и радостей жизни, казался ей сейчас мрачным готическим замком из детских кошмаров. Не потому ли, что теперь она должна была ступить за его порог не триумфаторшей, а побежденной и подчинившейся? Нет, тут было что-то другое. Не страх, а…       Лес, за которым остался Плесси, все еще виднелся с холма, на который успела подняться их процессия. И в тишине пустынной дороги, нарушаемой только лязгом колес и ржанием лошадей, послышались эхом разнесшиеся по окрестностям «Э-ге-ге», «Улюлю» и гортанное уханье совы, и гулкие хлопки, и противный гвалт взволнованных птиц, взметнувшихся в небо.       Анжелика похолодела. Этот трагический гул леса не предвещал ничего хорошего. Она высунулась из окна своей кареты, кучер прорычал: - Стооой!       Выбравшись из экипажа, маркиза увидела, что и её спутники взволнованно переглядываются, а лошади нетерпеливо переступают с ноги на ногу, издавая протяжное жалобное ржание. Вдалеке, там, где в сумерках еще угадывались очертания верхушек деревьев сплошного лесного массива, расплывалось густое серое марево, тонкой струйкой оно вплеталось в перья черных облаков и где-то под ним или за ним - невозможно было точно рассмотреть - сияло зарево. Пожар.       Сердце Анжелики пропустило несколько ударов.       - Флоримон! Где Флоримон?! – голос маркизы увяз в болоте стремительно надвигавшихся сумерек. Все было глухо, все было слепо и бесполезно.       Никто не видел его, никто, и даже аббат де Ледигьер, их доверенное лицо. Флоримона не было нигде. Он исчез.