На привязи

Голова болит, голова раскалывается, как раскалывается на части Цунаде. Истерично бьющееся внутри невежество вперемежку со всякими глупостями вроде любви и «долго и счастливо» затухают, оставляя место чистому рационализму. Наконец-то. — Знаешь, а ведь богомолы правильно делают. Сношаются, а потом откусывают головы, — ну, а серьёзно, зачем ещё им нужны мужчины? — Цунаде-сама, пожалуйста, хватит! — Сакура вертит головой и прикрывает уши руками. Напускное раздражение ученицы начинает напоминать отчаяние, но Цунаде с каким-то сугубо научным интересом продолжает препарировать эту идею. Истинную, ложную — разве есть разница? У них с Сакурой много времени, много общего, много что обсудить, так почему бы не… — Он ведь тебя не любит. Сакура вскидывается и улыбается нехорошо. Мол, правда? Правда так считаешь? И рука гордо так покоится на животе, словно там не сгусток клеток, а по меньшей мере приручённый Девятихвостый. — Ну, то есть, конечно любит, милая. Как собака свою кость или Наруто — рамен. Чужие губы дрогнули, а Цунаде ухмыльнулась. Умная ведь девочка, всегда такой была, сама всё прекрасно понимает. А что упрямая донельзя… Что ж, Цунаде и сама большую часть жизни упрямилась — ей-то открывать глаза никто не спешил. Бабуля Мито ушла, оставив за собой лишь сухие свитки с фуин. — Зато он по-настоящему влюблён в свою силу, в божественную власть, которой его наделила череда случайностей. Никто не может соперничать с его самовлюблённостью и чувством уникальности. И ты, моя дорогая, тоже. «Безумие — это делать что-то снова и снова, рассчитывая на другой результат». Сакура не сдаётся, упрямо ищет выход, но этой иллюзии нет и не будет конца. «Я в аду, » — шепчет, не желает сидеть на месте и слушать. Поэтому Цунаде показывает. Лёгкое касание лба и размытое обещание вернуться. Много ли нужно девочке, с детства погребённой под комплексами? Признания недостатка достоинством вполне хватило. Безумная улыбка, желание убить во имя мира и эгоизм, конечно, игнорировались. Потому что мальчик «хороший» и «встал на путь искупления». Сакура смотрит на фрагменты своей жизни совсем пришибленно, неверяще. Она забыла, память сама вытеснила то, что не подходило под образ прекрасного принца. Они все такие, девочки с разбитыми сердцами, ищут проблемы в себе. И её Саске — Саске-кууун! — вовсю этим пользовался. Умный, ничего не скажешь, ведь это удобно — использовать того, кто на тебя всю жизнь положил. Цунаде видит в Сакуре себя, и от этого накатывает такая злоба, что скрипят зубы. — Он, кстати, вернулся? Неплохо выглядит. Мужчины всегда так. Треплют нервы своими исчезновениями и возвращениями, старят, в то время как сами выглядят так, как будто ничего не изменилось, не произошло. Они и правда верят, что не меняются. — Где он там был? На «важной миссии», я не ошибаюсь? Ты ведь своими глазами увидела, насколько она важная и секретная, ни минуты отдыха! — Сакура молчит, мнёт в пальцах подол. — Ну, одно из двух. Или она не такая уж и важная, или тебе просто ничего не показали. Какой молодец, бережёт тебя! И уходит. На дни, месяцы, годы… Навечно. Дан отошёл в мир иной, оставив её загнивать здесь, придавив своей мечтой. — Так они нас контролируют. Своим отсутствием отвлекают нас от наших же собственных жизней, заставляя, как собак, сидеть на привязи и ждать. И Сакура ведь ждёт. И ещё лет десять прождёт, если не вправить ей мозги, вырастит своё несчастное дитя. Ведь какой она будет женой и куноичи, если встанет у своего дражайшего мужа на пути? — Но это, конечно, не их вина. Это судьба, долг зовёт! Нам-то, — смеётся Цунаде, — мечту и цель иметь не положено! Сакура прижимается грудью к коленям и, как мантру, повторяет: «Кай!». Милая, наивная девочка верит, что из этой иллюзии можно сбежать. Но Цунаде — учитель. И она не позволит ученице повторить своих ошибок.