Сказ о князе тёмном и змие зелёном

      Было ль не было, да говаривают старики, что княжил на востоке колдун молодой с волосами белыми, аки снег. И всё в нём было ладно — и стать великая, и на лицо хорош собой, и умом не обделен, да только сердце его тёмное любви не знало. Боялся его люд простой.       Отправился однажды князь верхом на коне в город, погулять да владения свои посмотреть — хорошо ли живётся крестьянам, не одолевают ли угодья его беды какие. И вот у самого леса встретил Феб толпу с топорами да дубинами. Глядь — а мужики чудище, доселе невиданное, веревками вяжут. Хвост у чудища зеленый змеиный в две сажени, а тело молодца доброго, да глаза нечеловеческие блестят.       И сказал тогда князь:       — Что творите вы, люд честной?       А крестьяне с поклоном и отвечают:       — Лютая беда пришла к нам, княже. Повадился к нам гад чешуйчатый ползать да еду воровать. Вот мы его и изловили, суду народному предадим.       Спешился тогда Феб да к чудищу подошёл бесстрашно, а тот лишь в путах трепыхается, аки зверёк, но высвободиться не может.       — Правду ли говорят о тебе? — спросил строго князь. — Отвечай, да не смей врать.       Поднял на него змий очи-золото и молвил тихо так, невесело:       — Да, князь, не врут тебе люди. Да только не вредил я иным образом.       — Значит, убить тебя желают лишь за кражу?       — Уж лучше на вески*, чем гибель от голода, — вздохнул гад и голову повесил.       И дрогнуло тогда сердце Феба, пожалел он змия зеленого. Снял князь с пояса нож калёный и путы срезал, освободил чудище. Зашумела тогда толпа недовольно, но Феб длань поднял и речь завёл:       — За чудище будет уплачено телегой с хлебом и мясом. А гад вам больше досаждать не будет. И вот мой княжеский указ: змий останется при дворе, а тот, кто обидит его — будет наказан со всей строгостью.       Замолчали крестьяне, не смея перечить Фебу, а он глянул в очи золотые и спросил:       — Как имя твоё, зверь невиданный?       — Сердоликом вели звать меня, княже, — последовал ответ учтивый.       — Отныне ты будешь служить мне, Сердолик. Будешь выполнять любой мой приказ и защищать меня от недругов.       — Ты спас меня, мой князь. Моя жизнь — теперь твоя, и ты волен распоряжаться ей, как пожелаешь.       И стал змий жить при дворе да поживать, горя не видать, уж одна луна миновала. Доволен князь тварью диковинной, не нарадуется — учтив Сердолик да любезен, нравом кроток, даже невзирая на облик жуткий.       Не страшился Феб ни хвоста змеиного, ни чешуи зеленой. Бывало, позовёт к себе вечера* да разговор заведёт, а Сердолик отвечает складно и мудро, как муж учёный. Одолели тогда княже сомненья, что за зверя он приютил, оттого к исходу второго месяца Феб возьми и спроси:       — Две луны миновало, Сердолик, а ты о своём роде мне так и не поведал. Али сокрыть от меня что пытаешься?       А змий кольца туго свернул и замер, словно окаменел вмиг, очи только золотом мерцают. Вздохнул горестно да молвил:       — Не поведал лишь потому, что не желал печалить тебя, мой князь. То дела минувшие, уж не исправить ничего, надо ли тревожить воду понапрасну?       — Негоже умалчивать от меня что-либо, — схмурил брови Феб. — Говори смело, Сердолик, я не приму молчания.       — Ох, княже, с тяжелым сердцем начну рассказ свой, — смиренно ответил змий да устроился у ног государя, хвост на лавку положил. — Не всегда я в чешуе ходил, не всегда ползал. Человеком был рождён, в семье княжеской, далёко отсюда.       — Стало быть, ты мне ровня? — удивился Феб.       — Ровня — да не совсем, — только и покачал головой Сердолик. — Насолил чем-то мой отец ведьме, а та наслала на наш род проклятие лютое. Носить мне хвост до конца жизни — не сносить. Так и стал я княжичем змеиным, дом свой покинул и скитался по миру, пока ты меня не принял.       — Нешто снять проклятье невозможно?       — Если и возможно — то я не ведаю, как, мой княже. И прошу тебя — не нагоняй печали на лик свой, я со своей участью смирился. Да и свела ли б нас дорога, будь я человеком? Али жалеешь о дружбе со мной, гадом ползучим?       Князь лишь уста тонкие в улыбке сложил, да кончик хвоста зеленого поймал, чешую холодную погладил.       — Нет, друже, не жалею. По душе мне облик твой диковинный, не пугает, да и речи твои мудрые любы. Радостно мне от дружбы такой.       — Ты единственный, кто меня не страшится, князь. Будет час — и я отплачу сполна за твою доброту, — молвил Сердолик и свился кольцами, в очи княжеские глянул с благодарностью.       Скоро сказка сказывается, гладко дело стелется. Вот и третья луна миновала, как поселился змий при дворе. И уж не простая диковинка он для князя, а друг всамделишный. Смягчился крутой нрав Феба, оттаяло сердце. Души он не чает в слуге своём верном, любуется открыто его силой и ловкостью, речи ласковые говорит. А Сердолик и рад своему государю служить, нет-нет, да улыбнётся тепло и у ног свернётся, хвост доверчиво князю подставляя, а тот гладит, чешуей любуется.       Но и в сказке не без ложки дёгтя в бочке мёда. Недоволен люд, что подле них чудище живет здоровое, дома на все засовы запирать от него надобно. Усыхало терпение крестьян, как трава в лето знойное, и задумали они вероломство тёмное — сгубить князя вместе со змием.       Собрались они толпой огромною под покровом ночи и подожгли терем княжеский. Спал Феб крепко, и так бы и встретил кончину свою — да ворвался в покои его слуга верный, схватил сильными руками, от пламени собой прикрывает. Так и вынес из пожарища целым и живехоньким, а сам на землю падает, дышит едва, тело обожженное волосами прикрывает.       Защемило тогда у Феба в груди, да так больно, словно стрела в грудь вонзилась. Опустился он пред Сердоликом, власа с чела убрал, по ланитам* гладит, а тот лишь улыбается ласково, хвостом обвивает слабо.       — Я не для того забрал тебя у крестьян, чтобы ты нынче помер, — хмуро сказал князь. — Ты дал клятву — слушаться любого моего приказа. Так вот, исполняй — не смей погибать.       — Я сделаю… всё… что в моих силах, княже, — молвил змий тихо. — Но и ты поклянись, что не будешь горевать, если я не сдержу слова.       Феб сжал уста тонкие и вскинул длани, и яркий свет озарил их обоих. Коснулся князь перстом сияющим ран Сердолика, затянулись они, магии послушные. Да только змий уже веки смежил, не дышит. Побледнел княже, как полотно льняное, богам взмолился, но те не услышали. Не пряча горя, наклонился Феб к павшему другу и поцеловал в уста сомкнутые, прощаясь.       Вдруг задрожало хладное тело Сердолика, и охватило его пламя золотое. Князь лишь отшатнулся, очи рукавом прикрывая. Вздохнул друг милый полной грудью, выгнулся дугой — а с него чешуя сыпется, кожу светлую обнажая, и хвост длинный исчез.       И встал пред князем молодец добрый, очи синевой отдают, власа золотом переливаются. Встал и улыбнулся, наготы не смущаясь. А Феб и глаз отвести не может, словно зачарованный.       — Ты освободил меня от проклятия, друже, — сказал Сердолик голосом звонким. — И я…       — И ты более не посмеешь так меня пугать, — ответил князь и к сердцу его прижал, по спине гладит. — Я не позволю тебе умереть.       Виновных крестьян наказали, терем резной построили новый, а Феб и Сердолик зажили припеваючи, в любви да согласии, назло всем недругам и на радость друг другу.