соль морей

Мест-то сколько: загородных. Сколько мест: за́ городом. Инбер не бывал практически нигде, кроме городов империи. Их посетил — не счесть, но только по службе, а по службе ведь не считается, верно? Инбер погрязает в столичных каменных громадах, в рутине обыкновенной и до того привычной, что он перестаёт замечать, как один лист календаря сменяет другой. Император отсутствует уже полгода, в странствиях распылён; его образ затирается в череде дней, день за днём. Рутина, серость документации, корреспонденции. Это необходимо передать императору, как только он вернётся, это требует внимания самого Инбера, это — можно выбросить. Инбер костенеет в бумагах, тонкой вязи чернил, а за окном: тонкая весна. Зимний генерал отвлекается от бумаг ненадолго: капель звонко бьёт о подоконник, скрипит открытое окно, обрамлённое тонким металлом рамы, из него тянет ветром, едва тёплым, мягким, а пахнет — талым снегом. Ветер подхватывает неосторожно отложенный в сторону лист бумаги, вертит, будто игрушку, относит на середину кабинета. Инбер его шагами измерял, всё знакомое сплошь: деревянные панели, массивный стол, шкафы. Инбер в задумчивости и растерянности. Скрипит открытое окно. Вся проблема в том, что Спригганов — одиннадцать, император желал видеть двенадцать, а Инбер не знает, где найти ещё одного мага, способного целую нацию опустить на колени. – А в один из дней — шаги, в один из дней слишком много шума, что просачивается сквозь тонкую щёлку закрытой двери. Инбер в задумчивости снимает очки и трёт переносицу. Заработался. Он знает практически каждого в этом замке наизусть, и столько шума, столько переполоха может сделать только один Азир, но он ходит не так: лениво не отрывая ноги, шаркая, ругаясь на всё вокруг. И нет: лёгкий, пружинистый шаг, и слишком громко. Громко — это речь, незнакомый голос, приглушённный дверью, странный голос, Инбер не может понять, в чём дело и что с ним не так. Он продолжает вслушиваться. Отвечает — Август. Терпеливо, неспешно, стук посоха о пол через каждые два шага. Август — единственный, кто имеет право в управление империей вмешиваться, а Инбер умеет складывать очевидные вещи: неужели нашёл? Кого-то, кто равен всем им? Это кажется почти невозможным: все маги Аракиташии учтены, все они прошли проверку и убраны были задворки за слабости порок, а Ишгар никогда не славился своей силой (император Спригган — единственное и вечное исключение). Инбер вслушивается, весь в слух обращён; первые впечатления смутны: он почему-то не может сосредоточиться, и дело даже не в усталости. Голос, обрывки голоса, ошмётки фраз — с ними что-то не так, они — — они будто путают. Будто сознания лишают, будто магия — с магией Ларкейда схожая, но до плотского аспекта не низведённая. Звук капели совпадает с ритмом шагов, шаг Августа ритм нарушает. Неизвестный говорит, говорит и говорит, чем ближе — тем отчётливее. У его речи сглаживаются углы, она вся — переливчита, искриста. Инбер не слышит больше: ни фальши, не резкости. Только бесконечный прибой морской. Капли разбиваются о подоконник. Расстояние сокращается, и Инбер — почему-то — не хочет видеть. Первое впечатление таково: они не сработаются. Невозможно сработаться с тем, кто чарами разум завораживает каприза ради (Инбер уверен — каприз). Ближе. Коридором — ущельем разделены. Его преодолеть ничего не стоит, не пустыня ведь, и не гордый перевал. Дробно стучит капель. Август входит без стука, просто открывает дверь, приветственно кивает. А за ним — человек. Не человек — наверное. Людям не пристало быть — такими. Инбер знает его (заочно). Не знал, что он может присоединиться. Не знал, что он настолько силён. (в наступившей, вязкой тишине Инбер безучастно откладывает в сторону перо) Весть о богоизбранных магах дошла и до Империи. Занятное словообразование, если разделять по корням. Бого-избранных. Избранных Богом. Человек смотрит не-издевательски высокомерно — такой взгляд ествественен для него, будто дыхание, и Инбер уверен, что не отражает его чувств — а об его улыбку можно изрезать (пальцы, губы, всё, чем безрассудный глупец прикоснуться решит). Инбер вопросительно смотрит на Августа, давая право вести предстоящий разговор в нужном ему русле. Инберу на самом деле интересна этимология титула богоизбранности О какой богоизбранности может идти речь, если — первый — маг стоит здесь?. (Похоже, боги тоже могут предавать). Недописанный документ отправляется на край стола. Значит, бог Серена Интересный поворот. – Не далее, чем через неделю Инбер до хрупко-льдистого звона ненавидит Бога Серену и его дьявольский рот. Инбер ненавидит, когда тот — хоть что-то — говорит. . Потому что мир трескается; Инбер видит, как размыкаются тонкие губы, и — всё. Голос будто морем кроет, солью ощущается. Серена что-то говорит, и весь мир сосредоточен в тот момент на нём и его тонких губах. Слова распадаются на звуки. Звуки не состыковываются друг с другом в логической последовательности, семантика ускользает, нарушается лексический ряд, и Инбер не понимает. Не меняется в безучастном выражении лица, дабы не потворствовать. Но не понимает. Архаичная магия: знакомые слова, знакомая грамматика почему-то не желает складываться в привычную текстовую структуру. Инбер — и все остальные — слышат то, что надобно богу Серене. Спригганы смотрят на это большей частью безразлично: на кого-то действует, на кого-то нет (увы, что поделать — пожимает плечами Серена. — У всех случаются осечки); Азир, едва сбросив с себя наваждение, орёт: «А ну прекращай, я тебе не из … этих, таких как ты!» Серена заливисто заразительно хохочет, его вообще невозможно задеть. Он странный — чересчур. Какой-то весь ненастоящий, миражный. (но он — человек, из плоти и крови, от этого не убежать). Азир сплёвывает на пол и говорит: — Да что с тобой разговаривать. – Инбер знает, что для каждого интонации Серены звучат по-своему, он вкладывает в них то, что затронет человека сильнее. Инбер не хочет знать, почему каждый — каждый — раз он слышит тщательно разделённое: «Помоги». Это глупо. Серене не нужна ничья помощь, Инбер не хочет помогать. Набором цветистых фраз: крик о помощи. У Серены прямая спина, и пряди причудливой чёлки касаются скул. Серены отблеск солнца в глазах, свет в его глазах заключён, и Инбер однажды — слишком уставший, слишком невнимательный, оправданиям нет нет счёта, им не должно быть места — забывается прямо посреди разговора с ним. Он слышит: По-мо-ги. По-дой-ди. Ты — о-со-бен-ный Ближе. Шаг. Ещё ближе. Инбер приходит в себя, когда горячее дыхание Серены опаляет ему лицо. Клокочет гнев. Серена не успевает отпрянуть, когда Инбер заключает его в лёд: он смотрит непонимающе, пальцы его левой руки во льду, изо рта вырывается облачко пара, узорная изморозь на щеках. Это недопустимо, в раздражении думает Инбер. Следующую неделю он практически не видит Серену благодаря внезапно нашедшейся для него работы в таких объёмах, что тот едва успевает дышать. – Серена раздражает, даже ничего не делает. Он невинно беседует с Брандиш (без привычных — магических нот), в его длинных, сильных пальцах бокал — Инбер видит мимоходом. Серена отбывает по поручению Августа, а, вернувшись, просто напивается с тем же Азиром. Они просто пьют, и даже не дебоширят. Он раздражает, потому что Инбер не понимает его: Серену кидает из крайности в крайность, за его настроением не уследить, между серьёзностью и безрассудством граней нет. Он зачитывает доклад: перечисляет потери пограничного отряда, а у самого — эта — острая улыбка. Сирены, сидящие на скалах — перья потеряли да бездонном море утопли. Серена — не утопнет. (в минуту слабости Инбер думает: так жаль). – Инбер спит и по обыкновению не видит снов. Не видел; раньше. Никаких: его сон тёмный провал, сон как необходимая форма отдыха, не более. А сейчас видит: море. Тонкую грань пены морской, накатывающей на песчаный берег. Она ноги холодит неощутимо. Всё было у моря. Инбер никогда не был у моря. Даже по службе. И это было странно: Арболес простирается в двух морях — тёплых. А Инбер не был, и видит море только во сне — сейчас. Он видит: Серену, его лицо в тонком обрамлении перьев, крылья вместо рук. Тонкие шершавые губы. Он поёт — не говорит, поёт, сидя на скале, волны бьют, до него не доставая. Цветут гранаты, сладкой пахнут, и шумит море, шумит — с шипением пена морская исчезает. Лучше бы он играл: на фортепиано, его пальцы на чёрно-белых клавишах представить проще, так проще представлять (странный образ, никогда не виденный: Серена как-то лишь вскользь упомянул, что ещё в Ишгаре — играл). Фортепианная соната не делает безразличным: к собственной участи. Легенды учат: сирены, под воду утащат, плоть зубами изорвут. Инберу безразлично. Бессчётные моряки жизни отдавали за единождое касание сиреньих губ. Лучше бы он играл: был завёрнут во фрак дорогой, и зал бы ему рукоплескал: за фортепианную сонату душу не хочется отдать. – Инберу не хочется думать о таких снах, но как не думать, когда в ушах перед рассветом море отзвуком шумит? – — Ненавижу море, — говорит Серена, отрывая голову от старой милдианской трагедии. «Насколько же это иронично», — думает Инбер. Когда Серена молчит, то в нём нет ничего: уродливый шрам, пересекающий лицо, нелепость причёски, нелепость жестов. Когда Серена молчит, то в нём усталость проступает так явственно, так пронзительно. Он кладёт книгу на край хрупкого стеклянного стола и уходит, на прощание единожды вскинув руку, даже не обернувшись. Усталость в глазах, опущенных уголках губ — он выглядит, словно разбросал себя, раскидал — исчерпал. Раздал за бесценок свет своей души. (об этом даже думать не хочется) Инбер долгим взглядом провожает его спину, скрытую дорогой тканью камзола. Из оцепенения выводит грохот, с которым закрывается тяжёлая, дубовая дверь. – Инбер практически привыкает к неощутимому присутствию Серены, но не к тому, как он смеётся. Смеётся хрипло, чуть запрокидывая голову назад, Инбер этого не видит, он видит иное: бесконечную морскую гладь. Смех каменными крошками утёса впивается Инберу в руки, в горло, Инбер не может дышать. Серена говорил, что ненавидит море, но как такой эгоцентричный идиот может ненавидеть себя? До этого Инбер говорил о мирском и практическом: вовремя не сданных отчётах, необходимости поддержания дисциплины. О том, что поведение Серены недопустимо (недопустимо поведение почти всех спригганов, забывших, о своём статусе и обязанностях, упивающихся лишь своей силой). О серьёзности. Инбер повторял не единожды произнесённые до этого слова. Равенство статуса иногда приносит лишь неудобство. А Серена — рассмеялся, разрывая лист реальности своей магией. Инбер не обращает внимания — практически — привык, переболел, перетерпел. («практически» — единственная полумера, которую он себе позволяет). Сухое слово «практически» — аванс на будущее, план на будущее, обещание себе. У такой магии есть свой изъян: просто Инбер его не видит. Найдёт. Затянет потуже галстук. Завалит работой, найдёт инструменты, которые заставят Серену подчиняться сухим вехам этикета. Гарант спокойствия: потом. Пока: он редко говорит без магии, ему сладостно говорить — так. Зачаровывать голосом сиреньим, разума лишать. Развлечение, бога достойное: каждый раз пытаться довести зимнего генерала до грани. Инбер лишь крепче сцепляет пальцы в замок и сдержанно выдыхает; единственный случай слабости старательно вымаран, дабы не допустить повторения, посколько это недопустимо. Подобные чувства (чувства ли?) недопустимы. Инбер считает: Один. Два. Три. Три. Два. Один. Во всех легенда сказано было: сирены утаскивают под воду, жестокостью морской раздирают плоть. В лице Бога Серены черты их отражены. Линия челюсти, разрез глаз. Огонь — в глазах. Но он — несмотря на божественность номинаций, на магию неземную — человек. Сильный, но человек. Настоящий, живой. Такая мысль помогает: спокойствие возвращается холодом и изморозью на стёклах. Всё становится чётче, яснее, Инбер видит лицо — целиком, не только этот — дьявольский — рот, на котором сфокусирован взгляд. Пре-кра-ти — чётко дробится слово. По слогам: для большей ясности, для большей жёсткости. Жёсткость подобного рода никогда лишней не была — и не будет. Никаких послаблений. Всё дело в том, что Серена несерьёзен.  Серьёзность мне не к лицу. Серьёзность — скука невыразимая, он говорил, и Инбер удивляется: как только запомнил, сказано было в тот момент, когда слова песком легчайшим сквозь пальцы ускользали, и не изловить их было, можно было лишь заглатывать свежий воздух, и давиться им — как первым глотком крепкого алкоголя. Всё холоднее и холоднее, царство холода и льда. Застывают бумаги, леденеет пол, Инбер видит иней на длинных ресницах Серены, пока лишь на ресницах. Тухнет зарево волос, оно падёт падёт вскоре пред зимой и льдом. А ему — всё равно. Серене весело, его веселье — игристые пузырьки в шампанском (пьянят так же). Серена знает все ответы, все возможные ситуации, проистекающие из этой, Серена — ничего не делает, и не желает делать. Пре-кра-ти, — беззучно, слишком мягко. Сил же не хватит, тебя — такого — вынести. Смех отзвуком звучит в ответ. Весь ответ — лишь смех. Он гулом звучит, валом накатывает, в нём рёв бездн морских. Стихия морская неостановима. Серена спрашивает: — Необходимо ли? Он действительно не понимает, он — жестокий эгоистичный ребёнок, вот только не нужен ему Инбер. Ему бы весь мир, как игрушку, к ногам бросить. Инбер наконец разгадывает эту простую загадку. Всё дело в том, что Серена — капризное дитя, ненавидящее знаки принадлежности и свободы ограничения. Ему бы сады ломать чужие, да из дому в ночь босым убегать. Пробираться через частоколы, оставлять на них ошмётки дорогого бархата — ценность и цена ничего не значат. Он слишком свободолюбивый, слишком себялюбивый проходимец. Инбер — в который раз выдыхает, его грудь спокойствием полнится, теперь уже наверняка — мгновение длится, и, наверное, Инбер понимает единственно правильно: льду моря солёные не сковать.