Inside My Mind

Мидория завалился на диван, едва распахнул дверь собственной комнаты в общежитии при Академии Героев. Он просто счастлив. Недавно они с Тодороки стали соседями! По кампусу. - Ну и что? - протестующе бурчит он в ответ хихикающей Урараке. Тоже блин, нашла, над чем смеяться. Сама же прибежала к нему, когда Цуи-чан пригласила её сесть рядом за столик. "Ей хорошо, - вздыхал Мидория. - Полгода в стабильных отношениях делают кому угодно право ржать над безнадёжно влюблёнными." "Ага. Влюблёнными в самого опасного студента Юуэй, который одной рукой может тебя подкоптить, словно Иида-кун рождественское печенье, а другой увековечить в памяти потомков," - как бы между прочим добавляло подсознание. Мидория злился на него. И на себя. На себя можно было. Хотя бы за тот разговор с Всемогущим после очередной тренировки. - Малыш Мидория! - Не с кислой миной положено подбегать к лучшему герою современности, но сейчас Изуку был вымотан и мыслями где-то там, в мягкой кроватке. Это оправдывало его. - Малыш Мидория, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Всемогущий вежливо улыбнулся следившим за разговором ребятам, в числе которых был и (о, нет!) Тодороки Шото. Он повесил белоснежное полотенце на плечо, и с данным от природы безразличием направился (тройное "о, нет!") в душ. Мидория прокашлялся и поспешно отвернулся, сделав вид чрезвычайной заинтересованности предложением Всемогущего. - Конечно, учитель! - Парень кивнул. - Знаешь, малыш Мидория, мне начинает казаться, что ты влюблён в малыша Шото. - Они сидят на скамейке под отцветшей сакурой, и Всемогущий как всегда прямолинеен. И проницателен. "Круглым идиотом надо быть, чтобы не заметить твоих дебильных улыбочек при взгляде на двумордого..." И когда собственное подсознание успело взять уроки у Каччана? - О, нет, Всемогущий, что вы такое говорите? Разве это может быть так?.. - Он тяжело вздыхает и замолкает, понимая, что не хочет врать своему кумиру. - Да. Простите, Всемогущий! Я... я не хотел. Просто... просто он такой... такой... - Мидория замолкает. Второй раз. Он вообще особо не распространяется, когда дело касается Тодороки и собственных чувств к порекомендованному. Между ними ничего нет, ведь, так о чём и говорить? - Не смей извиняться, малыш Мидория! Помни, что мы не вправе выбирать, кого любить, и не вправе оправдываться за собственные желания. Если это и неприложная истина, то такая же как "не забудь себя в чувстве к кому-то". Не потеряй своего якоря, Мидория Изуку. Всемогущий встал и улыбнулся, когда начал отдаляться, расправив плечи. Мидория сморгнул слезу, предательски подступившую как всегда не вовремя после разговоров с наставником. Он хотел встать, но его задницу пригвоздило к доскам скамейки, едва Всемогущий развернулся, и обронил: - Этот парень всегда так бесшумно передвигается... Просто неуловимый какой-то. И глаза зеленоволосого засияли так, словно сейчас ему доверили самую важную тайну на свете. Так, впрочем, и было. Для него Шото Тодороки - навсегда самая важная загадка его жизни.

***

За плотно задёрнутыми шторами стоял невыносимый жар. Воздух словно разреженный, иначе как объяснить, что Мидории тяжело дышать. Лёгкие будто огнём горят, и сложно сказать, нравится ему это, или похоже на здание ОСН, во время отражения атаки Лиги злодеев. Ученическая сумка валяется у порога, одежда Мидории разбросана ВЕЗДЕ. Его пиджак смят на спинке дивана, где он лежит, разведя ноги, а брюки... а брюки, снятые в пылу предвекушения одной рукой, пока вторая была в них, гармошкой валяются на полу. Об остальных вещах и говорить не стоит. Даже если сейчас Очако приведёт в невесомость все предметы в комнате, вряд ли им удастся найти все. Только красный галстук парня остался на нём. В остальном его обнажённое тело расположилось на простынях простенького дивана, который Мидория как специально забыл застелить сегодня утром. Он торопился на утреннюю тренировку, куда Всемогущий назначил Тодороки его партнёром. И пусть они почти не применяли способности, а лишь занимались физической формой, Мидория был на седьмом небе. Куда он упорно стремился и сейчас. Бледные ладони плавно скользят по мускулам его тела. Зелёные глаза зажмурены, и Мидория то закусывает губу, то приоткрывает рот, выпуская раскалённый воздух. Он опускает руку на острое бедро. Поглаживает, невесомо касаясь, и контраст лёгких движений и жара его тела сводят с ума. Он не может остановиться. Не теперь, не сейчас, когда он лежит, поддавшийся собственной похоти на смятом хлопке, и... Господи Иисусе, складки всегда были такими острыми? Мидория заходится в глухом стоне каждый раз, когда они касаются его, он выгибается с новой силой. Такое понятное и простое ощущение, но он никак не может запомнить его. Ровно как и лицо Тодороки. Холодное и отстранённое, оно ускользает от него раз за разом. Мидория в полупьяном бреду выстанывает его имя, зовёт всегда такого неприступного и словно из стали парня с гетерохромией. С гетерохромией способностей и серо-голубых глаз цвета неба. До и после грозы. Ладони Мидории спускаются ниже. Похолодевшие и влажные, они движутся мягко и аккуратно, словно самостоятельно от его тела. Самостоятельно от его разума. Сейчас Мидория там, рядом с Тодороки. Ему... им, им хорошо, и он не собирается оттуда возвращаться. Кисть правой обхватывает эрегированный член зеленоволосого и начинает своё движение. Медленно и размеренно. Так у Мидории никогда не получалось кончить. Возможно, потому что Тодороки не похож на "детка-расслабься-два-часа-прелюдий-в-нашем-распоряжении". Для него он скорее "чёрт-с-хрена-ли-твоя-одежда-до-сих-пор-на-тебе". Его руки... чёрт, его руки всегда такие холодные. Хотел бы Мидория ощущать их на своём теле. Длинные пальцы, вырисовывающие немыслимые узоры на его распалённой желанием коже. Он ласкает себя, представляя самую интимную из своих фантазий: Тодороки сидит перед его разведёнными ногами, проводит кончиком носа вдоль икры, поднимаясь выше. К бедру. Он соединяет его бесчисленные родинки в понятные им одним созвездия. Его язык. Что же он творит с ним? Волны возбуждения одна за одной разбиваются о ребра. И искушённый мокрыми ласками стон вырывается из сорванного горла. Из белизны грудной клетки вливается Тодороки в уши. И от этого вяжет. Мидория близок к разрядке. Подушечки его пальцев задевают раскрасневшуюся головку, и Тодороки в его голове прикусывает нежную кожу члена, слегка оттягивая ту. И Мидория - и тот, что на диване, и тот, что в затуманенном сознании, стонет, откинув голову на подушки. И им обоим хорошо. Чертовски хорошо, чтобы терпеть дальше. Мидория кончает с именем гетерохромного на устах. Тягучее и сладкое "Тодороки" разносится в темноте комнаты, и зеленоволосому кажется, будто тёмная ткань штор слегка колышется от этого, а дверь в пустой коридор приоткрывается. Мидория блаженно жмурится, когда полоска жёлтого света падает на спутанные волосы и блестящие после оргазма зелёные глаза. Мозг у него тоже сейчас, по правде говоря, после оргазма. Там Тодороки, прикрыв разные глаза, с тихим гортанным и таким мужественным стоном кончает, стиснув зубы и зарывшись длинными пальцами в зелёные волосы Мидории. Здесь же... Здесь Тодороки стоял, скрестив руки на груди и слегка ухмыляясь. "То ли он возбуждён, то ли его кадык просто так заходится вверх-вниз," - не без волнения отмечает Мидория. То, что он сейчас абсолютно голый и раскрасневшийся сидит перед парнем, чувства к которому лелеет уже полтора года, как-то меньше его беспокоит, чем огонёк во взгляде всегда холодных глаз. - В следующий раз, - спокойно начинает порекомендованный, - хотел бы, чтобы твоё тело выгибалось под моими руками, Изуку. Меня поселили в сто первой. И сердце Изуку делает кульбит, чтобы его обладатель мог лишь дёрганно кивнуть удаляющейся спине Шото Тодороки. "И правда, неуловимый..."