Protege moi.

      Хёкджэ открывает глаза и с удивлением понимает, что уже наступило утро — солнечные лучи уже освещают комнату, так что бывший священник убеждается в том, что время сейчас близится к полудню, если ещё не достигло его. Сперва он даже невольно вздрагивает из-за того, что не прозвенел будильник и они с Хинимом опоздали на работу, но, подумав пару секунд, Хёкджэ успокаивается — сегодня выходной, так что Хичолю не нужно отправляться в автосалон, и они как раз обсуждали этот приятный факт пару дней назад, ведь Хиним сможет познакомиться с обстановкой на своей работе и отдохнуть в выходные, чтобы «возвращение» в рабочий график произошло более степенно, не резким скачком. Что же касается самого Хёкджэ, так ему в данный момент спешить и подавно некуда, ведь прошлым вечером…       — «Я же ушёл из собора», — напоминает себе мужчина, еле слышно вздыхая и таращась в потолок, как будто это поможет ему лучше вспомнить события, которые происходили с ним вчера. — «А потом я навестил патриарха Чхве у него дома, а потом…»       Вспоминая, что происходило позже, Хёкджэ тихо охает: теперь ему становится понятно, на чём таком тёплом он лежит, ведь, аккуратно повернувшись, мужчина, наконец, видит, что всё это время его голова покоилась на плече сопящего Хинима, а руки самого Хичоля при этом опоясывают талию Хёкджэ, сцепив пальцы в замок. А, обратив внимание на то, что бывший падший спит с обнажённым торсом, а у него самого почему-то так ноет поясница, а то, что ниже её, ещё и побаливает, с учётом странного липковатого ощущения между ног, мужчина и вовсе составляет окончательную картину происходящего: Хёкджэ вчера признался Хичолю в своём спонтанном решении, а после они дошли до физической близости, которая растянулась на несколько часов. Мужчина мало осведомлён о том, как именно должен происходить первый раз анального секса, и что при этом должен ощущать тот, который оказался «снизу» во время такого слияния тел, но ему кажется, что Хичоль оказался более, чем дотошен в этом вопросе: Хёкджэ чувствует, что у него слегка побаливают бицепсы от того, как сильно мужчина цеплялся за подлокотник дивана, стоя на четвереньках и позволяя Хиниму делать с его телом всё, что тому только вздумается.       Страхов у Хёкджэ было много, как и смущения и неловкости — ему не приходилось быть настолько обнажённым перед другими людьми, ведь даже во время медицинского осмотра пациент обычно оголяет какую-то одну часть тела, а не снимает всю одежду сразу. Вдобавок, несмотря на то, что бывший священник доверял Хиниму в полной мере, он, как и обычный человек, совершенно естественно боялся возможного дискомфорта и боли — вид обнажённого Хичоля и размер его члена волей-неволей приводил Хёкджэ в ужас, едва тот задумался о том, как этот твёрдый возбуждённый орган окажется в его заднице, которая, если так подумать, то совершенно не была предназначена для подобных видов близости. Но, тем не менее, мужчина доверился Хичолю на совершенно новом уровне, прекрасно зная, что стоит ему засомневаться и попросить Хинима отложить их первый раз, как тот бы тут же остановился и наверняка отнёсся бы к этому с пониманием. Но Хёкджэ об этом не просил: мужчина был уверен, что иначе он начнёт сомневаться ещё больше и, возможно, струсит, снова вернётся обратно, туда, где он привык быть, и образовавшуюся между ним и Хинимом пропасть тогда было бы невозможно преодолеть.       Хёкджэ старается не шевелиться, по ряду причин: прежде всего он боится, что, стоит мужчине хоть немного поёрзать, как Хиним тут же проснётся и им придётся преодолевать неловкость и обсуждать несколько важных вопросов. Также Хёкджэ не двигается по совершенно естественным причинам — он попросту не успеет подняться с дивана и одеться прежде, чем Хичоль откроет глаза, а снова предстать перед ним обнажённым, хоть Хиним прошлой ночью более, чем полностью оглядел его тело, мужчине по-прежнему немного боязно. Ну и, что, пожалуй, самое важное — у Хёкджэ до сих пор ноет задница, даже несмотря на то, что Хичоль уделил очень много времени их подготовке: мужчина со смущением вспоминает, как он, такой доверчивый и открытый, утыкался лбом в подушку и непривычно громко стонал, когда Хиним, перепачкав его вазелином, уверенно сжимал рукой возбуждённый член мужчины и ритмичными движениями ласкал его, словно специально заставляя Хёкджэ срывать голос от такой непривычной ласки.       Хёкджэ уверен, что за этот вечер он кончил несколько раз, и сперва со стыдом и алыми от смущения и нехватки кислорода щеками, от умелых пальцев Хичоля, как будто этот потрясающий мужчина уже досконально знал, как именно нужно касаться Хёкджэ, чтобы тот получил невероятное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Бывший священник на самом деле даже немного испугался своего первого сознательного оргазма — Хёкджэ казалось, что он вот-вот задохнётся, и что его тело, напряжённое практически каждой клеточкой, разорвёт от вспышки, которая скользнула где-то глубоко внутри, отпуская таким образом всё накопившееся напряжение. — «Я даже и представить не мог, что одновременно может быть так стыдно — и так проникновенно прекрасно», — напоминает себе мужчина, продолжая задумчиво смотреть на спящего Хинима, который так ровно дышит и даже чуть улыбается во сне, что у Хёкджэ даже возникают сомнения в том, что именно этот мягкий и как будто спокойный человек вчера доводил его до экстаза своей волшебной лаской. Бывшему священнику кажется, что ночью с ним был совершенно другой Хиним — тот, которого Хёкджэ впервые увидел в соборе: уверенный в себе, многое знающий, с этой таинственной аурой, и безумно прекрасный, не сравнимый ни с кем другим.       Хёкджэ убеждён — его собственное любопытство проявляло удивительно нездоровый интерес к тому, как правильно ласкать человека, который хочет тебя, и которого ты хочешь в ответ, с кем ты желаешь испытать то самое единение, о котором написано в стольких книгах и воспето в стольких рифмах и строках, что и не сосчитать. Со стыдом мужчина вспоминает, как Хиним касался влажным языком его соска и слегка надавливал самым кончиком, и как от каждого такого тягучего движения он выгибался на диване и жадно обшаривал руками всё вокруг себя, словно стараясь найти точку опоры — и сохранить ощущение реальности.       — Мне приятна твоя смелость, Хёкджэ, — неожиданно просипел Хичоль, приподнимаясь на локтях и красноречиво кивая головой, чтобы указать мужчине на свой пах. — Но не надо так за него хвататься. Это тебе не коробка передач.       — А? Что?! — Хёкджэ тогда невероятно перепугался того, что он не просто делает больно Хиниму, а чересчур смело держится рукой за потвердевший член Хичоля, не замечая, как туго он сдавливает плоть. Но дальше, когда мужчина успокаивающе принялся целовать дрожащие губы бывшего священника, часть страхов Хёкджэ улетучилась сама собой: после того, как смущение от того, что он испытал оргазм от ласки Хичоля, немного прошло, мужчине стало гораздо легче воспринять то, что они оба обнажены и занимаются такими греховными вещами.        Хиним, не теряя времени, продолжал пачкать пальцы в вазелине для того, чтобы, как оказалось, как следует растянуть мужчину изнутри и таким образом подготовить его к дальнейшей близости. Вспоминать о том, как чужие пальцы двигаются внутри тебя, безусловно, стыдно и неловко, хоть Хёкджэ ещё хоть как-то мог сопоставить данное действие с осмотром простаты, через который должны проходить все мужчины, чтобы быть уверенными в собственном здоровье, но какие ассоциации привести к тому, что ты занимаешься сексом с другим мужчиной и он медленно, но жарко и горячо насаживает тебя за бёдра на свой твёрдый и большой член — Хёкджэ даже предположить не способен. Но в одном мужчина уверен: он хочет ещё, хочет, чтобы Хичоль продолжал смотреть на него с таким желанием и похотью, хочет научиться доставлять Хиниму удовольствие и, помимо мирской жизни, делать его счастливым и в этой области. Более того, Хёкджэ со стыдом признаёт, что он хочет, чтобы Хиним снова испытывал оргазмы, ведь этот прекрасный мужчина так возбуждающе стонал и так страстно сжимал талию бывшего священника в своих объятиях, когда бывшего падшего накрыл пик наслаждения. Но в этом Хёкджэ очень сложно признаться не только Хичолю, но и самому себе, ведь мужчина помнит историю, которая произошла с Хинимом и патриархом Чхве, потому как дальше будут развиваться их взаимоотношения, бывший священнослужитель не знает.       За всеми этими мыслями Хёкджэ даже не замечает, что Хичоль уже не спит — мужчина молча наблюдает за ним, ничего не говоря, и, когда бывший священник это понимает, он тихо ахает и в неловкости спешно отодвигается к спинке дивана, пытаясь извернуться из рук Хинима. Но Хичоль не позволяет ему этого: бывший падший лишь туже сжимает пальцы на талии Хёкджэ и притягивает его ближе, поворачиваясь на бок, чтобы видеть его лицом к лицу, и сонно вопрошая:       — И куда ты так поскакал? Полежать спокойно — это не в твоём стиле, да?       — Прости, я просто… — Хёкджэ смущённо барахтается в сильных руках, с ужасом понимая, что сил у него становится всё меньше для сопротивления, а тело от резких движений начинает болеть всё больше. — Хиним, я же совсем голый…       — Как интересно, — усмехается Хичоль, невозмутимо позёвывая и определённо не находя в этом ничего возмутительного. — Представляешь, я тоже. И чем спокойнее ты будешь лежать, тем больше шансов, что одеяло ещё останется на тебе, и тем легче нам удастся поговорить.       — Поговорить… — нервно икает Хёкджэ, но ворочаться перестаёт, так как с аргументацией Хинима очень сложно спорить: Хичоль наблюдает за ним так испытывающе, что мужчине кажется, будто тот намерен просверлить своим взглядом в нём дыру. — Хорошо, давай поговорим.       — Прежде всего меня беспокоит твоё вчерашнее решение, — Хиним сразу идёт ва-банк, задавая, пожалуй, один из самых важных вопросов, который волнует его уже столько времени. — Вчера я явно погорячился в своей реакции, но и ты меня пойми, Хёкджэ. Ты же так внезапно ушёл из собора, что я даже не понял, как мне это воспринимать. Почему ты вдруг решил перестать быть священником? Тебя кто-то обидел в соборе?       — Что? Конечно же, нет! — охает мужчина, приподнявшись на локте и испуганно таращась на Хичоля. — Совсем даже наоборот, епископ так радушно принял меня и даже разрешил мне исповедоваться как священнослужителю, в последний раз…       — Так в чём тогда было дело, Хёкджэ? — Хичоль продолжает настойчиво задавать вопросы, протягивая руку и осторожно убирая с лица отросшие пряди волос Хёкджэ, взмокшие и прилипшие ко лбу после такой жаркой ночи. — Если тебя никто там не обижал, то… почему?       — Я просто… подумал над твоими словами, Хиним, — негромко признаётся бывший священник, смущённо опуская свой взгляд и принимаясь рассматривать одеяло, как будто видит его впервые. — Я думал о том, что ты говорил мне… про то, что ты не ждёшь от меня взаимных чувств, но считаешь меня своим человеком. И я решил, что так, будучи на разных сторонах, мы не сможем быть счастливыми. Ты столько раз уступал мне, так что я…       — «Мы» не сможем быть счастливыми? — тихо переспросил Хиним, как будто даже затаив дыхание в ожидании ответа. — Ты хочешь сказать, что…       — Да, Хиним, — робко отвечает мужчина, снова начиная изрядно нервничать и изо всех сил стараясь скрыть дрожь в своих руках. — Я очень хочу, чтобы и ты, и я были счастливы, потому я… выбрал тебя.       Хёкджэ был уверен, что он готов к любой реакции Хичоля, но на самом деле это вовсе не так — именно сейчас, после того, что произошло прошлой ночью, мужчина особенно страшится того, что о нём подумает Хиним. — «Ведь, по сути, я принял решение сам и не дал ему права голоса в этом вопросе…» — напоминает себе бывший священнослужитель, не выдерживая неизвестности и крепко зажмуриваясь. — «Потому теперь я должен сам и принять все возможные последствия, как бы страшно мне не было…»       Вместо какого-либо ответа Хиним снова касается своими длинными пальцами щеки Хёкджэ, заставляя его приподнять голову, а после бывший падший жадно целует мужчину, придвигая его ещё ближе к себе, и мягко приобнимает Хёкджэ, практически затаскивая его на себя, заставляя тем самым мужчину немного нависать над ним. Удивлённо ахнув, бывший священнослужитель распахивает глаза, отвечая на поцелуй, и опирается руками о диван по обе стороны от головы Хинима, не сразу понимая, что происходит. Целовать Хичоля — это каждый раз удивительно и по-особенному, теперь Хёкджэ в этом уверен, когда страсть и возбуждение отступили на задний план, оставляя в глубине души приятное беспокойство и безграничную нежность к этому прекрасному и неповторимому мужчине.       — Так ты больше не злишься на меня? — несмело спрашивает Хёкджэ, когда поцелуй прекращается и их губы разделяют буквально миллиметры. — Я понимаю, что всё вышло так неожиданно для тебя, потому мне важно знать, что ты обо всём этом думаешь… Я не знаю, сумеешь ли ты принять меня таким, обычным человеком, и оттого я не знаю, что с нами будет дальше. Но мне это тоже очень важно, ведь я не могу загадывать и представлять своё будущее… без тебя.       — А ты и не сможешь представить такое будущее, — усмехается Хиним, медленно касаясь пальцами плеча мужчины и уводя руку дальше, вниз по его спине, ненавязчиво спуская тем самым одеяло на талию бывшего священника, чтобы как следует рассмотреть его при свете дня. — Раз ты сам принял решение уйти из собора, то теперь ты от меня никогда не отделаешься, Хёкджэ. И, чтобы искупить свою вину за излишнюю самостоятельность, тебе придётся многому научиться, ведь тебе следует стать обычным человеком, а это для такого, как ты, будет очень непросто.       — Думаю, я готов учиться, — с облегчением смеётся Хёкджэ, не выдерживая тяжести собственного веса и практически плюхаясь на торс Хинима, в непривычном порыве нежности укладывая голову щекой на грудь Хичоля, чтобы прислушаться к его ровному сердцебиению. — Я научусь всему, что ты захочешь показать мне. Вот только я не уверен, что все наши друзья и знакомые это правильно воспримут. Ты же будешь рядом со мной, когда я сообщу им эту новость?       — Какую именно? Что ты больше не священник или что тебя совратили и сорвали цветок твоей невинности? — Хичоль беззлобно подшучивает, с усмешкой наблюдая за практически пунцовым мужчиной и снисходительно продолжая поглаживать его по спине. — На самом деле, я почти уверен, что все были к этому готовы, даже Юна. Учитывая то, как сильно ты изменился с нашего знакомства, все, возможно, догадались о наших чувствах даже раньше нас самих. По крайней мере, в Чонуне и Кюхёне я точно уверен, уж слишком активно эти двое мне мозги проедали, когда мы с тобой расходились во мнениях. Вот только как тебе теперь быть с Богом, ведь он так много для тебя значит? И с работой тоже… чем ты будешь заниматься?       — Донхэ как-то говорил мне, что в их школе требуется учитель истории, — припоминает Хёкджэ, расслабленно обнимая Хичоля за плечи и прикрывая глаза от удовольствия, наконец, понимая, как это приятно, когда к тебе могут так легко и так нежно прикасаться, дарить любовь, нежность и заботу — всё то, без чего, как оказалось, человек попросту не сможет. — Я думал попроситься к ним, ведь у меня имеется историческое образование. А Бог… Он всегда будет в моей душе, кем бы я ни был и какое бы призвание я для себя ни выбрал.       — Вот уж точно, — мягко соглашается Хиним, посмеиваясь над бывшим священником и медленно проводя по его коже подушечками пальцев, точно рисуя крупные витиеватые узоры. — Бог определённо всегда рядом с тобой. Только в следующий раз не зови его больше во время секса. Я слишком собственник, чтобы делить тебя с кем-то ещё.       — О, Господи, — Хёкджэ неловко смеётся и поворачивает голову, пытаясь уткнуться носом в шею Хинима, чтобы спрятать своё лицо от возникшего смущения. — Хиним, я правда это делал?       — Не то слово, — насмешливо фыркает Хичоль, покрепче обнимая бывшего священника и спуская руку ещё дальше по телу Хёкджэ, осторожно погладив его поясницу, прикрытую одеялом. — Но, думаю, этому мы тебя со временем отучим. И вообще, тебе давно пора называть меня моим настоящим именем. Меня зовут Хичоль, запомни это уже наконец.       — Ох, прости, — решив, что опасные темы миновали, Хёкджэ, довольно жмурясь, снова приподнимается на диване и с виноватой улыбкой смотрит на взъерошенного Хичоля, после чего не выдерживает и коротко чмокает эти припухшие после поцелуев полноватые губы, чувствуя, что в таких небольших приливах нежности они оба будут нуждаться постоянно. — Кажется, я всё ещё к этому не привык…       — На самом деле, я тоже долгое время так думал, — Хиним после поцелуя довольно облизывается, лукаво поглядывая на мужчину, после чего продолжает говорить, удивляя Хёкджэ практически каждым своим следующим словом:       — Но ночью ты так громко стонал моё новое имя, что теперь у меня огромные сомнения в этом вопросе. Больше ты не отмажешься, Хёкджэ.       — Что?! — заливаясь краской, Хёкджэ окончательно теряется: он начинает часто дышать, невероятно смутившись от услышанного, и едва заставляет себя промолвить как можно спокойнее и нарочито небрежно, чтобы скрыть то, как бешено колотится его сердце:       — Ну… на самом деле… кажется, что тебе понравилось то, что происходило… Ведь понравилось, да?       — Мне понравилось всё, — Хичоль утвердительно качает головой, ободряюще улыбаясь и даже понимающе подмигивая мужчине. — И твоё признание, и то, как дивно звучит моё имя, когда ты стонешь его, и твоя нешуточная страсть. Я был приятно удивлён тому, какой ты можешь быть напористый. Вот только мы научим тебя пользоваться бритвой и в других местах, не только на лице — и ты окончательно перестанешь меня стесняться. Было нетрудно заметить, как тебя смущали эти волосы.       — Я по-прежнему настолько прозрачен для тебя, — тихо смеётся Хёкджэ, со смущением признавая то, что Хиним в очередной раз как будто читает его мысли, уже зная мужчину, как облупленного. — То есть, я смогу стать таким же красивым и ухоженным, как ты?       — Ты станешь даже красивее меня, — бывший падший неожиданно перекатывается на диване, подминая под себя Хёкджэ, и нависает над ним, ехидно наблюдая за улыбающимся мужчиной. — Хоть тебе трудно это представить, зная твою скромность. Но ты правда очень красивый, Хёкджэ. Я думал об этом с самой первой секунды, как увидел тебя. Ты прекрасен не только душой, но и телом. И когда ты полюбишь себя таким, какой ты есть — ты тоже это поймёшь.       — Я верю тебе, — шепчет Хёкджэ, с восхищением рассматривая мужчину, который не смеётся над его неопытностью, а, совсем даже напротив, готов учить бывшего священнослужителя и дальше, открывать ему этот мир заново, с совершенно другой стороны. И, думая о том, какой богатый сексуальный опыт был у Хичоля, Хёкджэ ловит себя на мысли, что он, на удивление, не испытывает никакой ревности к прошлому Хинима, даже с учётом того, что ещё недавно этот мужчина был очень близок с патриархом Чхве, про которого тоже не следует забывать. С тихим вздохом, понимая, что эту новость Хичолю тоже стоит сообщить, чтобы не держать от него никаких тайн, Хёкджэ несмело добавляет:       — Но я должен рассказать тебе кое-что ещё. Епископ попросил меня навестить патриарха Чхве и… он очень плох. Говорят, что у него раковые опухоли по всем органам, и стадия уже неоперабельна. Боюсь, ему осталось недолго.       Хиним не отвечает Хёкджэ тут же, ровно как и не реагирует мгновенно: мужчина внимательно смотрит на бывшего священника, немного помрачнев, но, шумно вздохнув, всё-таки произносит:       — Хорошо, что ты не сказал мне этого вчера. Такого количества новостей разом я бы не смог вынести спокойно. И ведь понесло тебя туда в одиночку. Не мог подождать меня перед этим визитом? А если бы он причинил тебе вред?       — Ты бы не пустил меня туда одного, — тихо возражает Хёкджэ, стараясь не разозлить такого спокойного и рассудительного Хинима воспоминаниями о Чхве Шивоне. — И я боюсь, что ты бы не поверил ни единому его слову. А он очень плох, и… он спрашивал о тебе. Он рад, что ты выжил, и что ребята, наконец, смогли переродиться. Он просил, чтобы я исповедовал его, но я больше не могу этого делать, так что я не смог ему помочь…       — Я даже не удивлён тому, что я слышу, — Хиним покачивает головой, переставая нависать над Хёкджэ и ложась рядом, на самом краю дивана, чтобы не смущать бывшего священника во время этого разговора. — Я ведь ещё тогда говорил о том, чем его решения могут кончиться. Он меня, увы, не послушал, и решил избавиться от тебя. Наверное, я должен позлорадствовать, но почему-то я не могу. Даже жалко его, что ли…       — Так ты действительно простил его, — понимает Хёкджэ и, широко улыбаясь, он придвигается ближе, аккуратно взяв Хичоля за руку, чтобы приободрить его. — Значит, у него ещё есть шанс покаяться перед Господом и спасти свою душу, а, возможно, и жизнь…       — И всем-то ты хочешь помочь, — Хичоль, не возражая, лишь кивает, мягко сплетая пальцы с пальцами бывшего священника и не отводя от него своего внимательного взгляда, хоть и немного щурясь от солнечных лучей, которые уже начали попадать на его красивое, действительно идеальное лицо. — Чтож, на его месте я бы не упустил шанс спастись, раз обо мне печётся такая добрая душа.       — Ты и не упустил этот шанс, — напоминает Хёкджэ, приподнимая их с Хинимом руки и несмело скользнув губами по мягкой и светлой коже бывшего падшего, словно стараясь согреть его длинные и удивительно тонкие пальцы. — Ты же сам разрешил мне молиться за твою душу, неужели ты забыл об этом?       — Нет, не забыл, — Хиним подаётся вперёд и мягко целует смущённого мужчину в открытый от взмокшей чёлки лоб. — И я никогда не забуду о том решении, которое, несмотря на трудности, помогло нам стать по-настоящему счастливыми…

***

      — Снова собрался молиться? — Хичоль лениво позёвывает, собирая простынь с дивана, чтобы забросить её, перепачканную семенем и вазелином, в стирку, пока Хёкджэ, уже приняв душ, посвежевший и бодрый направляется к распятию, висевшему на стене. — Будешь объясняться перед Богом за всё, что мы тут ночью делали?       — Хичоль… — мужчина снова краснеет, повернувшись к бывшему падшему и укоризненно покачивая головой. Ему не хочется отчитывать Хинима, но при этом Хёкджэ не должен забывать о своих постулатах, которые никак нельзя нарушать, вне зависимости от того, священнослужитель он или нет. Но Хичоль по красноречивому взгляду бывшего священника и по тому, что тот начал называть его настоящим именем, быстро понимает, что в этот раз такие резковатые шутки зашли слишком далеко — и тут же оставляет скомканную простынь на диване, подходя ближе и, протянув руку, примирительно поглаживает пальцами мужчину по его щеке:       — Прости, не удержался. Я буду осторожнее с шутками такого рода, хорошо? Пойду пока чайник поставлю, чтобы тебе не мешать.       — Спасибо тебе, — Хёкджэ с облегчением выдыхает, радуясь тому, что Хиним в очередной раз оказывается очень понимающим и терпеливым. Им ещё многому придётся научиться вдвоём, но, раз они оба готовы продолжать слушать и быть услышанными, все их проблемы можно будет разрешить благополучно. Мягко кивнув, мужчина отступает назад, ближе к распятию, перед которым ему нужно вычитать привычное утреннее правило, от которого Хёкджэ не собирается отказываться и в мирской жизни, и поворачивается лицом к большому кресту, который висит на стене, постепенно вытесняя посторонние мысли из своего разума, чтобы подготовить себя к молитвенному настрою. Но мужчина не успевает начать молиться, как Хичоль неожиданно обнимает Хёкджэ со спины и очень нежно целует его в шею, в самый заметный след на бледной коже, который Хиним оставил в порыве страсти этой ночью.       — А ты будешь молиться за Ким Хичоля? — тихо интересуется бывший падший, уложив голову подбородком на плечо мужчины, с явным удовольствием наблюдая за тем, как его вопрос обрадовал Хёкджэ: бывший священнослужитель даже восторженно затаил дыхание, как будто проверяя, не послышалось ли ему.       — Обязательно, Хичоль, — мягко произносит мужчина, убеждая себя в том, что Хиним обнимает его сейчас за талию, нет ничего дурного — Бог видел их и этой ночью, так что подобные прикосновения Господа никак не удивят. Главное, чтобы Хичоль не начал таким образом отвлекать Хёкджэ посреди его молитвы, но, кажется, Хиним и не планирует этого делать — по крайней мере, в это хочется верить.       — И за Ли Хёкджэ тоже? — уточняет Хичоль, чем вызывает у мужчины тихий неконтролируемый смех: Хёкджэ робко хихикает, поворачивая голову в сторону Хинима, протягивая руку и бережно поправляя его тёмную чёлку, прикрывающую глаза, добавляя при этом:       — И за него тоже, не беспокойся.       Судя по всему, услышанное более, чем устраивает Хичоля, так как он ласково целует мужчину в щёку, как будто поблагодарив его за эти слова, а после бывший падший убирает руки с талии Хёкджэ и безмолвно уходит на кухню, прихватив по дороге простынь с дивана, чтобы забросить её в стиральную машину. Провожая его внимательным взглядом, Хёкджэ с улыбкой покачивает головой, по достоинству оценив такой шаг со стороны Хичоля, смирившегося с тем, что мужчина, которого он любит, был и останется до конца своей жизни верующим католиком, научившимся не навязывать своё отношение к религии другим людям, даже таким, особенно близким и дорогим для него. И мужчина в очередной раз убеждается, что у них с Хинимом целая жизнь впереди, чтобы быть по-настоящему счастливыми.       Ли Хёкджэ счастлив. Откуда Хичоль это знает? Его Хёкджэ больше не плачет.       Ким Хичоль счастлив. Откуда Хёкджэ это знает? Руки его Хичоля больше не холодные.