No ordinary life

---

Чимин в танцклассе повторяет одно и то же движение снова и снова, пока не решает, что это достаточно приемлемо для Юнги. Юнги наблюдает, скрестив руки и прислонившись к косяку. Когда Чимин, наконец, замечает и останавливается, у него пот струится по вискам. — Чего тебе? — говорит он, встретившись с Юнги взглядом в зеркале. — Нам нужно поговорить. — Теперь тебе захотелось поговорить, — вот оно, привычная горечь. — Подойди сюда, — Юнги старается быть мягким. Он садится, скрестив ноги, на гладкое покрытие студии, и хлопает по месту рядом с собой. — Поговори со мной. Чимин остаётся стоять, всё ещё не отдышавшись. — Я знаю, что ты скажешь. — И что я скажу? — «Мы не можем, мы должны сосредоточиться на Бантан, прекрати вести себя, как ребёнок». Ты всегда одно и то же говоришь. — Я не собирался говорить этого. Чимин не двигается. — Пожалуйста. Я пытаюсь, Чиминни. Он опускается рядом с Юнги, укладывая ноги рядом. Они соприкасаются коленями, но никто из них не двигается. — Окей. Говори. Настороженность не покинула его. И плечи всё ещё сведены. — Если хочешь гулять и развлекаться, это нормально. Всем хочется этого время от времени. Но прошлая ночь была чересчур рискованной. Ты понимаешь, правда? Нам повезло, что не было статей. Повезло, что ты не поехал к какому-нибудь придурку домой. Что угодно могло… Юнги останавливается. Понимает, что Чимин, дёргающий выбившуюся нитку на трениках, напрягся. Он смотрит на него через зеркало; Чимин, маленький, съёжившийся, нахмуренный, со сжатыми в тонкую линию губами. И он сам, жёсткий и измученный. Он неправ. Всегда был неправ. — Ты закончил читать нотации? — произносит Чимин. — Чимин, я… — Юнги сжимает и разжимает кулаки. — Я не пытаюсь тебя поучать. Я просто… Мы просто волнуемся. Что, если бы ты пострадал? — Всё будет хорошо, — он отрывает нитку. — Я буду осторожней в следующий раз, и никто не меня не увидит. Я не хотел так подставляться. Ты закончил? — Что не так, Чимин? Не похоже, чтобы ты был в порядке. Если он и делал что-то не так раньше, то теперь он окончательно всё разрушил. Ярость Чимина практически можно потрогать. — А что насчёт тебя, а? Когда ты в последний раз спал? На тебя будут орать из-за запаха курева… — Чимин, — он трёт лицо руками. Юнги не умеет раскрываться. Каждый раз, сделав это, он жалел, так что он научился держать всё при себе. Чимин совсем не такой. Он легко открывается людям. Он вкладывает частичку души во всё, что делает. Но у него не было причин открываться Юнги, ни тогда, когда тот не мог предложить ничего взамен. Ни тогда, когда Юнги держал его на расстоянии вытянутой руки. — Я не в порядке. Это ты хочешь услышать? — его плечи опускаются. Он упирается руками в колени, потому что больше не хочет смотреть на Чимина. — Делать микстейп так чертовски сложно. Я хочу, чтобы всё было идеально, но так не будет никогда, а все ждут многого и… и мой отец всё ещё разочарован, знаешь? Я не могу всё исправить, всё то дерьмо, через которое я заставил его пройти, пока не доберусь до вершины, но… но иногда я не знаю, сможем ли мы вообще. Он поднимает взгляд на их отражение. Чимин смотрит на него. Не через зеркало; правда, смотрит.  — И ещё ты, — шепчет Юнги. — Иногда ты — всё, чего я хочу. Рваный вдох Чимина не проходит незамеченным. Он смотрит вниз, и его ресницы отбрасывают тени на скулы. — Знаешь, я… Ты всегда для меня много значил. И когда я понял, что я… Понял, что именно я чувствую, мне захотелось сдохнуть. Я думал, ты возненавидишь меня. Затем Намджун рассказал мне, и всё стало ещё хуже. Потому что я не хочу, чтобы ты тоже грустил. Только не ты. — Хён, — шепчет Чимин, но Юнги не в силах остановить поток слов, когда тот уже начался. — Ты знаешь, что мы не можем, да? — его голос ломается. Что-то застревает в горле болезненным комком. Его глаза щиплет. — Не можем, потому что дело не только в нас, есть ещё пятеро парней, стафф и наши менеджеры, есть наши родители и компания, и если кто-то узнает, если СМИ узнают, они уничтожат нас. Мы слишком много работали для этого. Через многое прошли. Чимин прижимает колени к груди, положив на них подбородок. Он смотрит в потолок, но это не сдерживает слёзы, две блестящие капельки скатываются по его гладкой коже. — Мы не можем, но, блять, как же мне хочется. — Это так тяжело, хён, — голос Чимина срывается, и теперь слёзы льются из его глаз. Когда он поворачивается к Юнги, он выглядит маленьким. Потерянным. — Всё так сложно. — Я знаю, — он мягко кладёт ладонь на щёку Чимина, ловит большим пальцем слезинку. — Знаю, Чиминни. Чимин вжимается в него лбом так близко, что Юнги может посчитать замершие, блестящие слёзы на его ресницах. — Я просто хочу быть твоим. — Я тоже. — Всего, что я делаю, недостаточно, понимаешь? Я недостаточно хороший певец, танцую недостаточно хорошо, даже недостаточно красивый. Недостаточно хорош для тебя. — Не говори так, — Юнги спускается ладонью к шее Чимина, чуть сжимая. — Не смей так говорить. — Я устал, хён. — Я понимаю, малыш, я знаю. — Ничто не помогает забыть обо всём этом. Без разницы, сколько я пью, танцую или трахаюсь, ничего не помогает, — его глаза дёргаются под закрытыми веками, а ресницы трепещут над щеками. Он вздыхает, и дыхание теплом оседает на губах Юнги. — Иногда мне хочется убежать и начать всё сначала. Быть обычным. — Да уж. — Но иногда то, что есть сейчас, это всё, чего я хочу. Всё, чего я когда-либо хотел. — Мы должны постараться, — Юнги вдыхает рвано, думая, что тоже заплачет. — Стать лучше друг для друга. — Прекрати курить так много. — А ты прекрати быть таким беспечным. — Больше не проводи каждую ночь в студии. Ты должен спать. — Ты не можешь искать кого-то, чтобы заполнить пустоту внутри. Это не сработает. — Мы должны стать лучше, — Чимин отрывается, трёт щёчки рукавами. Взгляд, которым он одаривает Юнги, полон решимости, его губы сжаты, а нос порозовел. У Юнги сжимается сердце; уже не так больно, как обычно. — Мы не будем в Бантан вечно, знаешь. Юнги тушуется. Ему кажется, что он понимает, к чему ведёт Чимин. — Да? — Мы не… Мы не можем быть вместе сейчас. Но, может быть, однажды, — он смотрит на свои ладошки, сжатые в рукавах. Когда он поднимает взгляд обратно, его глаза полны надежды. Юнги не видел её уже очень, очень давно. — Может, однажды, когда мы не будем в Бантан, когда я буду просто Чимином, а ты просто Юнги, если… если мы всё ещё будем желать друг друга… Юнги смеётся, тепло и устало: — Я всегда буду хотеть тебя. — Может, мы сможем быть вместе. Он закрывает глаза. Может представить, так болезненно-реально… будущее, в котором он держит маленькие ручки Чимина в своих, в котором смех одного — это эхо другого. — Да, — говорит он, а когда раскрывает веки, встречаясь с взглядом Чимина, видит отражение этой мечты в глазах напротив. — Может, однажды.

---

Измениться всегда сложно. Перемены требуют времени. Они всё ещё ругаются за завтраком. Чимин по-прежнему ворчит, а Юнги по-прежнему говорит ему, что он неебически надоел; они ссорятся во время практики танцев, и Чимин ощетинивается, когда Юнги ластится к Чонгуку, а не к нему. Изменения не проходят гладко, и в течение нескольких недель остальные пытаются не тревожить их. Сокджин и Хосок не затрагивают того, что произошло, но Тэхён и Чонгук восполняют это в своей твердолобой манере. Вы… Ты и Чимин нравитесь друг другу?. Намджун говорил с остальными об этом, думает Юнги, потому что они справляются гораздо лучше, чем он ожидал, и они держат дистанцию, так что это выдаёт его причастность. Он переживает, всегда переживает о том, как они отреагируют. Как они видят их теперь, когда знают. И это неожиданно разочаровывает. Но Юнги догадывается, что они всё решили между собой, даже если не совсем в курсе дела. Всё не проходит гладко, но они стараются. Однажды ночью Чимин приходит домой пьяный, пропахший алкоголем, и его одежда измята. Юнги не спит, когда дверь открывается; он ждёт. Он проскальзывает в гостиную, и он зол, губы сжаты в тонкую линию. Чимин говорил, что перестал быть беспечным, но как назвать возвращение домой в четыре утра, когда они должны быть весь день в студии, если не беспечностью. Он прячется между коридором и спальней, где Чимин не заметит его, сомневается. Измениться сложно. Он сам открыл новую пачку сигарет недавно, несмотря на своё обещание остановиться. Так что он просто ждёт и давит в себе раздражение. Чимин спотыкается на кухне в своих ботинках и куртке, резко выпрямившись. Юнги уже собирается помочь, когда Чимин задерживается у дивана. Чонгук спит с открытым ртом, с телефоном на животе. Чимин смотрит на него, затем направляется к старому шкафу в углу гостиной за одеялом. Возвращаясь к дивану, он набрасывает покрывало на Чонгука, перекладывает телефон на столик и укладывает его ноги так, чтобы обе были удобно устроены на диване. После этого он ерошит Чонгуку волосы и разворачивается, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Юнги не знает, почему, но это вызывает у него слёзы. Он ловит Чимина, когда тот идёт по коридору, забрасывая руку Чимина на свои плечи. — Хён, — произносит Чимин, хихикнув от удивления. — Почему не спишь? Только не говори, что ты снова был всю ночь в студии… — Ш-ш-ш, — шепчет Юнги, подталкивая его к ванной. Он усаживает Чимина на крышку туалета и выдавливает для него зубную пасту на щётку. — Держи. Чимин держит зубную щётку во рту и ухмыляется ему, стукаясь стопами друг о друга. Его макияж смазан, и Юнги смачивает ватный диск, чтобы осторожно протереть глаза Чимина до чистоты. — Думал, ты собираешься быть осторожней, — говорит Юнги бесцветным голосом. Он опускается на колено, чтобы расшнуровать ботинки Чимина и отложить их в сторону. — Уже очень поздно, Чиминни. — Прости, — слова звучат едва разборчиво из-за зубной щётки. — Мне было грустно, так что я ушёл и не думал ни о чём, потому что хотел забыться. — В следующий раз, когда будет грустно, приходи ко мне поговорить, хорошо? Может, мы сможем что-то с этим сделать. Может, я могу пойти с тобой, или Тэхён, или Хосок… Чимин хихикает. Он подходит к раковине, чтобы прополоскать рот, затем оборачивается к Юнги, всё ещё улыбаясь. — Ты? Пойдёшь в клуб? Юнги изображает обиду: — Что это ты пытаешься сказать, а? — Ничего, — смеётся тот. — Просто в клубах весело, а ты Юнги. — Я весёлый. — Ага. Юнги фыркает. Оставляет Чимина в ванной и возвращается с трениками и футболкой, чтобы ему было, во что переодеться. Чимин выбирается из джинсов и блузки, комками швыряя их в угол. Он суёт голову в рукав, поэтому Юнги приходится помочь ему. — Всё нормально, если ты хочешь пойти в клуб и повеселиться, — говорит Юнги, возвращая свой сдержанный, беспристрастный тон. Сложно объясниться, гораздо проще приказать Чимину. Но он старается. — Просто попасться очень легко, понимаешь? И это не совсем подходящий способ справиться с грустью. — Иногда я ничего не могу с этим поделать. — Я знаю. Но ты стараешься, верно? — Ага. В ту ночь он позволяет Чимину свернуться калачиком на своей постели, уткнувшись носом в его спину, с рукой вокруг своей талии. Утром Чимин извиняется. — Я стараюсь, — говорит он. — Я знаю, — отвечает Юнги. Это работает в обе стороны. Почти неделю спустя, Чимин застаёт Юнги в студии уже рано утром. Ритмы льются из компьютера раз за разом, а Юнги свернулся калачиком на полу рядом со стулом, обвив себя руками. На столе навалена куча пустых пивных бутылок. Он смотрит в пустоту, бормоча что-то оскорбительное о себе. Чимин присаживается на колени позади него, забирая ладони Юнги в свои. — Ты просидел тут всю ночь, — произносит Чимин. — Это недостаточно хорошо. Всё недостаточно хорошо. — Тебе нужен перерыв. — Звучит отвратительно, всегда звучит отвратительно… Чимин пропускает волосы Юнги сквозь пальцы: — Хён, ты, должно быть, очень устал. — Устал, Чиминни, — говорит Юнги, и он не уверен, что говорит только о недостатке сна. — Я купил тебе немного еды, — Чимин указывает на две чашки с дымящимся рамёном на столе. — Хочешь поесть со мной? Юнги не хочет, но позволяет Чимину усадить себя в кресло. Чимин разделяет палочки и набирает полный рот лапши, не проглатывая, пока Юнги не забирает тарелку и не начинает есть. Они кушают вместе, потом Чимин убирает банки пива со стола и ищет ботинки для Юнги. Они возвращаются в общежитие, там Чимин провожает Юнги до постели и сидит с ним, пока тот не проваливается в сон. Юнги просыпается ближе к полудню в пустой квартире. Он находит обед на столе и записку, гласящую: Мы с Сокджин-хёном попросили всех дать тебе денёк покоя. Я спрятал твои ключи от студии!

— Чимин.

Он проводит день между сном и играми в телефоне, и ему хорошо. Это и было ему нужно. Когда он на следующий день возвращается в студию, бит звучит чуть менее дерьмово, чуть более поправимо. Впервые за долгое время у него есть надежда. Это не последний раз, конечно, потому что перемены не происходят за одну ночь. Они оба борются, и оба продолжат бороться, может, долгое время. Но между ними есть что-то лёгкое, мягкое; тихие ночи калачиком на противоположных концах дивана, поздние перекусы на скорую руку в качестве поощрения. Юнги всё ещё хочет Чимина до боли, но вместе они стараются, пока напряжение между ними не сглаживается.

---

Выступление на MBC проходит идеально. В центре внимания Чонгук, как Юнги и хотел; он играет так, что Чонгук кружится по сцене, как будто был создан для этого. Чонгук сияет, прекрасный, и, хотя Юнги видел сотни раз, как он практиковался, он всё равно хотел бы смотреть на него, а не фокусироваться на пальцах над клавишами пианино. Они плавно переходят к следующему выступлению, и после того, как всё заканчивается, все толпятся вокруг Чонгука, воркуя и хлопая его по спине. Тот смущается, ухмыляясь, но ему нравится. Он счастлив, а Юнги горд. Глядя на улыбку Чонгука, он удивляется, почему вообще думал отказаться аккомпанировать ему. — Ты тоже молодец, хён, — говорит Тэхён, устраивая подбородок на плече Юнги. — Тебе надо играть почаще. Через всех остальных Чимин смотрит на Юнги и улыбается. Поздно ночью, они вместе сидят за пианино в студии, раскрасневшиеся после афтепати. Всё ещё в костюмах, со смазанным макияжем, и оба немного навеселе. — Не так, — Юнги смеётся, держа руки поверх Чиминовых, пока тот нажимает на неверные клавиши. — Эту? — дразнится Чимин и нажимает на клавишу, которую Юнги особо запретил трогать. — Будешь так играть, и у всех кровь из ушей пойдёт. — Ладно, хорошо. Поучи меня снова. Пальцы Юнги порхают над клавишами, создавая красивую мелодию, и он объясняет что-то, но уверен, что Чимин не слушает. Голова Чимина опускается на его плечо. Он мурчит в такт, так что Юнги не прекращает играть. Он переключается на более нежный тон, бросая взгляд в сторону, чтобы увидеть, что глаза Чимина закрыты. Становится сложней играть, но тёплая тяжесть Чимина рядом успокаивает. Он чувствует себя легко. Невесомо. Полным надежды даже, а надежда — это что-то новое для Юнги. Может, однажды. Может, если Чимин всё ещё будет желать его, Юнги возьмёт его за руки и попросит стать его. И может, пока они смогут быть счастливы с тем, что есть, с головой Чимина на его плече и руками Юнги на клавишах, с чем-то сладким и счастливым, трепещущим и пускающим корни глубоко в его сердце.