Вне сцены

- Так? – парикмахер с сомнением зажимает пальцами прядь волос сантиметров на пять пониже уха. - Короче, - возражает Петра. Мастер неохотно поднимает руку выше. - Да, - на этот раз одобряет она. - Совсем под мальчика? – отзывается молоденькая девушка, заплетающая другой клиентке какую-то сложносочиненную косу. И улыбается: - Вам пойдет. Ее коллега скорбно вздыхает: - Такие хорошие густые волосы… - Отрастут, - миролюбиво отвечает Петра. Ее голос звучит звонко и юно, но в беспечный тон просачиваются тончайшие нотки зрелой иронии, заставляющие клиентку в соседнем кресле улыбнуться. Молодая работница бодро добавляет: - И мужчинам нравится. Старшая оставляет реплику без ответа. На лице у нее застывает сдержанно скептическое выражение, так и говорящее: «Да какому мужчине такое понравится?» «Например, нашему режиссеру», - думает Петра. Брагинский обожает ставить «Давным-давно» Гладкова. Конечно, он будет рад увидеть, что его единственная актриса-травести и бесспорная Шурочка Азарова уже подстриглась. При мысли о роли Азаровой на душе разливается ностальгическое тепло: когда-то эта пьеса, точнее, кутеж после премьеры, свел ее с мужем, который, вот ирония! — в бытность актером играл в Москве Ржевского. Может, полумистическим очарованием друг другом все и кончилось бы, но, на счастье, как раз тогда Миша решил, что сполна отдал долг потомственной актерской семье и ушел в драматургию, а Иван Александрович охотно предоставил близкому другу возможность дебютировать в его театре. Это было смело. Это сейчас имя Михаила Арбатова на сценарии – знак качества, а в те годы было большим риском. Впрочем, кому, как не Брагинскому, сидевшему с Мишей в школе за одной партой, было знать, что тот хорош в литературе не только на сцене? Минуты проносятся, словно украденные закадычной парочкой Бегемот-Коровьев. У них тоже есть Бегемот – свой, домашний. Большущий черный мейнкун с длинными кисточками на ушах и толстыми, почти с ее запястье, лапами. Когда Ваня – вне театра только Ваня – подарил им с Мишей этого кота на новоселье, у них даже не возникло других вариантов, как его назвать. - Я дома, – вернувшись из парикмахерской, говорит Петра с порога, но Бегемот против обыкновения не бежит к ней, топоча по паркету. Такое возможно только в одном случае – если Миша работает. Кот обожает лежать у него на коленях, ведь его постоянно между делом гладят или чешут за ухом. Разувшись, Петра с улыбкой трусит в комнату. На носочках, прямо в пальто – холодном, пахнущем снегом и ветром. Арбатов обнаруживается там же, где она оставила его утром, уходя в театр – за столом в офисном кресле на колесиках, на котором удобно покручиваться вправо-влево, задумавшись. Или, чтобы не сгонять с колен слишком мило спящего кота, доехать до подоконника, где обретается электрочайник и пачка «Эрл Грея». Так увлечен, что даже не услышал, как она пришла. Бегемот, конечно, тоже способствует – Петре еще в дверях слышно его громогласное фырчащее мурлыканье. Там, на границе между паркетом и ковром, она и замирает на мгновение, любуясь деловито шелестящим заметками мужем. В облегающем жилете поверх свободной рубашки и небрежно накинутом на плечи старомодном пестром кардигане, с поднятыми на лоб строгими тонкими очками и характерно зачесанными (попросту встрепанными) назад волосами он странным образом походит одновременно и на советского редактора, и на поэта серебряного века, и на современную модель в каком-нибудь модном журнале, и при этом не умещается ни в одной эпохе. Не то чтобы Петра, собственно, пыталась поместить его в какие-то рамки. Она просто подходит и обнимает эти вечно зябнущие зимой плечи, утыкается во взъерошенные золотистые волосы и замечает: - Ты слишком вжился в роль, дорогой. - В какую роль? – рассеянно отзывается Михаил, по инерции, наверное, еще обдумывая какой-то особенно важный момент. - Мастера, - поясняет Петра, выпрямляясь и напоследок чуть задерживая ладони возле его ключиц. – Идем ужинать. Я не хочу повторить судьбу Маргариты. - А я бы посмотрел, как ты летаешь на метле, - отложив очки, улыбается Миша. Подхватив разомлевшего Бегемота на руки, он идет на кухню, прихрамывая на отсиженную ногу, и Петре думается, что он, пожалуй, все-таки больше похож на Воланда. Особенно когда в поисках вдохновения алчно проглатывает мемуары и откровения или с всезнанием демиурга выстраивает десятки судеб так, чтобы герои пьесы сначала стали для зрителей живыми, а потом неотвратимо разыграли нужные ему ходы. Или, окинув ее мимолетным взглядом, буквально за миг подмечает то, на что некоторые часами не обращают внимания: - Хорошая стрижка. Снова играешь Тильтиля? - Шурку Азарову. Новость заставляет Михаила восторженно обернуться: - Моя любимая женщина играет мою любимую литературную женщину? Мне срочно нужен билет. - У тебя абонемент, Миш, - с добродушной усмешкой напоминает Петра. - Я фигурально, - поясняет тот. И устраивается за столом одновременно и изящно до величественности, и уютно до ассоциации с вальяжным котом. Словом, чисто по-арбатовски.