Во-вторых

— Во-первых, — говорит Бетти, и ее голос — точно натянутая струна: одновременно звенит и дрожит, и, кажется, вот-вот лопнет от напряжения. Это не свойственно ей. Впрочем, им и ссориться тоже не свойственно — тем более по таким безобидным бытовым пустякам. Джагхед даже не помнит, что же он такое сказал, что Бетти вдруг так взъярилась. Судя по тому, что за ее «во-первых» ничего не следует — она этого тоже уже не помнит. Бетти чуть наклоняет голову, глядя на него; ее волосы привычно собраны в хвост — кажется, из-за этого самого хвостика они и повздорили, — и взгляд Джагхеда падает на ее шею. У Бетти очень нежная кожа, буквально, везде, но шея — это его личное. То, как Бетти подставляет ему шею для поцелуев, как задерживает дыхание каждый раз, когда он оставляет на ней засос… Это не может оставить его равнодушным. Не может оставить и не оставляет: память услужливо подбрасывает Джагхеду картинки особенно жарких ночей, и он на пару секунд — не больше, конечно, не больше, Джагхед умеет держать себя в руках! — выпадает из времени и пространства. — В-третьих, — продолжает Бетти, и ее щеки вдруг вспыхивают нежным румянцем. В глазах ее тоже что-то зажигается, но уже далеко не столь невинное, — Кое в чем ты все-таки прав. Ну, раз он прав — значит, с этим дурацким спором покончено. Стоп, в-третьих? С первым понятно — это все-таки было про хвостик. А во-вторых? Что там было во-вторых Джаг, кстати, так и не узнает. Потому что как можно думать о глупом споре, когда Бетти, его Бетти, берет его за руку и тянет из гостиной наверх, в спальню? Да еще улыбается так душераздирающе искренне, будто все самое лучшее в жизни у нее случилось только что или случится вот-вот? Сколько бы времени ни прошло, Джагхед продолжал иногда поутру — разумеется, когда просыпался один; впрочем, сейчас это случалось достаточно редко, — таращиться в потолок, мучительно пытаясь понять, не приснилась ли ему его жизнь. В которой его отец перестал пить, в школе его больше не донимали качки-старшекурсники, он был главой банды, а в его сердце… А в его сердце поселилась солнечная блондинка с самыми вкусными на свете губами. Вообще-то, жила она там и раньше; но в их отношениях, к счастью, закончился период долго-и-безответно с его стороны. Прямо сейчас эта самая блондинка усадила его на свою кровать и многообещающе мазнула губами по его скуле, выдохнула в самое ухо: — Смотри. Он не мог на нее не смотреть; она — его личное солнце, она — то, что освещает и согревает его дни. Она, вообще-то, лучше, чем солнце — потому что смотреть на нее не больно; потому что, глядя на нее, он чувствует себя более живым, а вовсе не слепнет. Но, господи, как же сложно держать глаза открытыми, когда рассудок плавится от желания, обрушившегося мгновенно и неумолимо, когда она чуть прикусила его мочку уха и сразу же отстранилась. Она отстранилась, слезла с кровати и отступила от нее на несколько шагов. Бетти двигается по полу, совершенно невесомо скользя и покачивая бедрами. Есть в этот момент в ней что-то змеиное. Обманчиво-плавное и, несомненно, опасное. Впрочем, ему бояться нечего: она так давно отравила его, что искать лекарство нет ни желания, ни смысла. Он ее не забудет. И не отпустит… ну, разве что на пару метров в пределах спальни — как сейчас. Бетти стоит к нему спиной, что-то при этом напевая, на секунду оглядывается — видимо, чтобы убедиться, что он точно на нее смотрит. Она дарит ему еще одну улыбку, от которой щемит сердце и ноет в паху, потому что у него, на минуточку, стояк. Ему совершенно сносит от нее крышу. А она отходит в другой конец комнаты, смеется так нежно и игриво и… неужели прячет за смехом смущение? Дальше в голове у Джагхеда — совершенная каша, потому что Бетти изящным, но резким движением сдергивает резинку для волос, и хвостик мгновенно рассыпается по плечам расплавленным золотом. Жест настолько простой и красивый, что Джаг задерживает дыхание. Он снова теряется во времени, но теперь он при всем желании не успокоится быстро, потому что желание у него сейчас всего одно, и оно диаметрально противоположно тому, чтобы «успокоиться». Как можно успокоиться, когда кровь закипает в венах и шумит в ушах так, что он впоследствии не сможет вспомнить, танцевала ли Бетти под музыку или просто так? Никак — и Джагхед даже не пытается. Бетти все так же движется по комнате, ее движения, как у кобры перед броском. Она подходит к кровати, но держит такое расстояние, чтобы Джагхед даже не касался ее. Ладно, он все-таки не совсем прав: на такое солнце тоже больно смотреть, если нельзя касаться. А касаться нельзя: Бетти, кажется, целиком поглощена танцем, покачивается в плавном, сводящем Джага с ума, ритме; она одну за одной расстегивает перламутровые пуговицы совершенно ненужной блузки, но внимательно следит за тем, чтобы Джагхед оставался на расстоянии. Блузка беззвучно падает на пол, и Бетти демонстрирует Джагхеду свое новое белье: нежного кремового оттенка, настолько удачно попадающего в тон ее кожи, что Джаг на секунду теряется. В следующую секунду он обводит ее грудь взглядом настолько откровенным, что Бетти сбивается с ритма своего танца и закусывает губу. Эта заминка спускает крючок у Джагхеда в голове — он приподнимается с кровати и притягивает Бетти к себе. Она не сопротивляется — эта ее игра и ей самой вышла боком. Бетти так проворно и привычно забирается к нему на колени, что Джагхед каким-то не затронутым страстью островком сознания осознает: они, действительно, подходят друг другу, словно части паззла. Идеально, необходимо и совершенно безумно. Потом Бетти прижимается к нему вплотную, и он даже через все слои оставшейся на них ткани чувствует, какая она горячая. Он припадает губами к шее девушки, зарывается пальцами в жидкое золото и тянет так, что ей, наверное, даже немного больно; Бетти стягивает с него шапку и отбрасывает куда-то в сторону — наверное, куда-то за комод, как позавчера, и потом они будут вытягивать ее на белый свет, одновременно смеясь и чертыхаясь. Но сейчас ему совершенно нет до этого дела. Сейчас в его руках — ее тело. Такое мягкое, тёплое и живое, такое… одетое. Это не правильно. Это очень легко и быстро исправить. Джагхед одной рукой сжимает ее талию, другой — бедро, и они оба на мгновение задерживают дыхание. Эта бесконечная секунда «до», за которую оба успевают заново, в миллионный раз друг в друга влюбиться. Бетти с размаху опускается на его член, и оба, не успев сделать вдох, снова давятся воздухом. Ноготки Бетти несильно, но все-таки ощутимо впиваются в спину Джага. Наверное, останутся следы. Наверное, Джагхеду плевать. Ему сейчас почти на все плевать — кроме неё, которую он целует так исступленно, чуть прикусывая ее такие восхитительные, нежные, любимые губы. Он чуть сильнее сжимает ее бедро, а руку с талии переносит на спину. Бетти немного откидывается назад, и из-за этого угол проникновения изменяется. Им обоим хорошо настолько хорошо, что в глазах темнеет. Бетти скользит по нему вверх-вниз, он удерживает ее на весу, и это добавляет остроты к ощущениям. Она насаживается на него почти до предела, чтобы они были настолько близко, насколько это вообще возможно. Ритм понемногу ускоряется, и девушка начинает уставать. Джагхед берет инициативу на себя — все так же поддерживая за спину, он плавно прижимает Бетти к себе, а потом аккуратным, но резким движением опрокидывает на простыни. Теперь ему, наконец, удобно целовать ее шею, прикусывать тонкую и сладкую кожу на ключицах. Бетти комкает пальцами простынь, она подаётся ему навстречу, тихо постанывая и комкая простынь. Он сжимает ее руки, они целуются, переплетая языки, и немного неуклюже стукаются зубами. Бетти стонет в голос прямо сквозь поцелуй и как-то неуловимо расслабляется. Джагхед отстает от неё всего на пару секунд — после чего падает на простынь рядом. Бетти приподнимается на локтях и заглядывает ему в лицо с полной любви улыбкой. Его солнце. Его королева. Его Бетти. Как же хорошо.

***

Когда на подъездной дорожке возле дома Куперов останавливается машина Элис, Джагхед, чертыхаясь, вытягивает-таки свою шапку из-за комода, и торопливо собирается домой. Он встречается с матерью Бетти на двадцать восемь секунд. И, во-первых, он очень рад ее видеть, и заходил узнать, как у них с Бетти дела. В-третьих, он уже уходит. Ну, а том, что было во-вторых, ей знать совершенно не обязательно.