Часть 1
7 декабря 2018 г., 02:15
Примечания:
*мреть — устар. о нагретом солнцем воздухе.
«Позади алой двери запах вина и еды; На дороге, в мрети, замерзшие люди почти уж мертвы».
Не Хуай Сан сначала выводит эти строки на шелковом свитке, доводя каждый иероглиф до совершенства, а после бросает взгляд на веер бледно-оливкового цвета рядом. В комнате этих вееров много — расписанных иероглифами золотых красок или изрисованных чудными картинками. Хуай Сан любит каждый веер, каждым дорожит. Какие-то он берет с собой, меняя чуть ли не каждый день, но многие оставляет в комнате, как что-то сокровенное. И жалеет, что это нельзя где-то спрятать, чтобы никто не смог это отобрать. Если бы мог, то он бы наверняка спрятал бы все веера куда-то, чтобы брат не видел. Убрал бы подальше все те свитки, на которых очень долго и щепетильно выводил каждую полосу иероглифа. Не Мин Цзюэ всегда был против. Он заходил в эту комнату так, словно ему это все было противно — и был противен собственный брат. Ведь это не то, чем должен заниматься будущий глава ордена Не. Хуай Сан только кривился, когда оставался в одиночестве. Кривился, доставал очередной свиток, тушь и кисточку, начиная вновь и вновь упражняться в каллиграфии. И сам не мог решить, с чего вдруг так хотелось избавиться от этого всего. Все, что находилось в комнате, было не просто частью интерьера, это был почти весь внутренний мир, открытый нараспашку — вот, смотри, можешь дотронуться до него. Но глава ордена Не просто откровенно на это плевал каждый раз, как виделся со своим братом. По взгляду было видно, как он все это мечтал испортить, собственными руками порвать, сломать, сжечь, чтобы больше не видеть этого. Хуай Сан пытался. Пытался учиться, пытался овладеть оружием, просто пытался. Чтобы хотя бы раз увидеть во взгляде что-то другое, а не это недовольство, эту злость на то, что он, Не Хуай Сан, не такой, какой должен быть. А каким ему надо было быть? Не Хуай Сан прекрасно знал, что говорят за спиной. Вспоминал этой порой, когда под кисточкой оказывался очередной веер. Они говорили, что каждый может подчинить Хуай Сана, но пусть лучше кто-то, чем сабля. Но даже этот «кто-то»… это звучало невероятно. «— Подчиняй, — мысленно говорил сам себе Хуай Сан. — Давай же». Сплетни за спиной и то, что его брат все еще не нашел на него управы — разве не это демонстрация того, что слухи врут. Разве не это истинный повод понять, что он сильнее, чем кому-то кажется. Каждый знал, что Не Мин Цзюэ обладал крутым нравом. И каждый знал, что с ним нужно вести себя осторожно. Глава ордена Не был тем, кого и боялись, и уважали одновременно. Хуай Сан не боялся. Он уверял себя в этом. Словно перед ним стоял какой-то дикий пес, который готов разорвать его. Хуай Сан неловко выставлял перед собой саблю, но он — не боялся. У него дрожали руки порой, но он не боялся. Он хотел провалиться под землю, но не боялся. Злился, что не заслужил другого отношения. Но не боялся. — На дороге, в мрети, замерзшие люди почти уж мертвы, — он повторяет это совсем тихо, когда разглядывает свою работу на свитке. После откладывает его и берется за веер. Он смог достать краску алого цвета. Продумал каждую линию в иероглифах, чтобы перенести этот текст на веер. Со свитком было гораздо проще — это была проба. А сейчас рука немного дрожит, но каждый мазок кистью все такой же идеальный. Это все равно, что сабля — те же заученные движения, отточенные до идеала. Хуай Сан все еще повторяет эти строчки, пока заканчивает свой подарок, а после отстраняется и смотрит на веер. У него все внутри сжимается, когда он думает о том, что постучится в комнату к брату. Сбивается дыхание, когда он мысленно откроет дверь. И наворачиваются слезы, которые он сдерживает, когда приходит осознание того, что подарок просто сломают. Такой была традиция — дарить друг другу веера в знак дружбы. Но братья не дружили, более того — Не Мин Цзюэ просто не было чем ответить Хуай Сану. Да и вряд ли бы он этого захотел. Очередной веер в его глазах был безделушкой, которой нет места в комнате главы ордена Не. И не должно быть места в комнате Не Хуай Сана. Сейчас уже поздно, и точно никто не зайдет. Можно позволить себе опустить голову и впиться зубами в собственные губы, чтобы сдержаться, чтобы не сорваться, как это происходит обычно. «— Подчиняй, — мысленно говорил сам себе Хуай Сан. — Давай же». Он не был слабым, но был впечатлительным. Он не был таким замкнутым, как брат, а напротив — открывал всего себя людям, улыбаясь, но тут же скрывая улыбку за очередным веером. А Не Мин Цзюэ только кривил губы в усмешке или оскале. И все же перед Хуай Саном был дикий зверь с неутолимой жаждой впиться в глотку. Перед ним был тот, кто верил, что истинная ценность — умение владеть саблей и убивать. И в диких зверях нет ничего ужаснее непредсказуемости. Глава ордена был предсказуем. Предсказуемо зол всегда. Предсказуемо готов сразу же схватиться за саблю. Но Не Хуай Сан в конце концов почти научился не содрогаться и не пытаться спрятаться — он не боялся. Потому что дикие звери — голодные и злые, с перепачканными в крови клыками — чувствуют страх. Хуай Сан судорожно пытается заснуть, но от волнения не выходит. Он просто смотрит в темноту, пока не наступает утро, но даже так он не чувствует усталости. Только волнение. И словно что-то туго сдавливает грудную клетку и не дает дышать. Веер лежит там, где его оставили, а иероглифы игриво алеют на оливковом фоне. Хуай Сану не хочется вставать. Но приходится. Или встаешь сам, или тебя поднимают насильно. А после тренировки, тренировки, тренировки. А между ними замечания, недовольство и снова этот взгляд. Взгляд человека, который готов тебя разорвать просто за то, что ты существуешь, что ты не следуешь по тому же пути, что и он. Хуай Сан на такое только прикрывается стыдливо веером и что-то бормочет, желая быстрее уйти. Он ненавидит эти тренировки. Встает, приводит себя в порядок, складывает веер и выходит из комнаты. Первые шагов десять кажутся ему уверенными. После он идет все медленнее и медленнее, словно устал. А перед дверью в спальню брата он останавливается. Заносит кулак, чтобы постучать, но дверь открывается сама. По Не Мин Цзюэ видно, что он удивлен, а по Хуай Сану видно, что он растерян. Он неловко пытается прикрыть веер, спрятать его в рукаве и отводит взгляд. Стоит только открыть рот, но его перебивают: — Не придется тебя насильно вытаскивать из комнаты. Тем лучше. На тренировочную площадку, быстро. И он уходит. Хуай Сан смотрит вслед, после смотрит на веер. На площадке будет слишком много людей, чтобы дарить подобное, а ждать… он не может ждать. Он ждал всю ночь, не спал, а сейчас глаза начинают неприятно жечь. — Подожди, — это звучит совсем тихо и тускло, неуверенно и забито. Хуай Сан мысленно напоминает, что перед зверем нельзя проявлять слабость. Он тут же поднимает голову выше и повторяет уже более уверенно и четко: — Подожди! Не Мин Цзюэ оборачивается на второй раз и вопросительно изгибает бровь. — Я хотел поговорить с тобой, брат, — Хуай Сан чувствует, как ему снова не хватает воздуха, но голову не опускает, а голос его тише не становится. Он делает небольшой шаг к двери в комнату брата. — Но поговорить не здесь. Глава ордена снова недовольно кривится, но спрашивать о чем-то не спешит. Подозрительно смотрит на младшего брата и идет обратно, открывая перед Хуай Саном свою комнату. И, кажется, это дверь в совершенно другой мир. Мир, основой которого является оружие. Мир, который давит своей тяжестью стали, роскоши и богатства. У Не Мин Цзюэ было много оружия, кроме своего, с которым расставался разве что только на время сна. У Не Мин Цзюэ также было много предметов роскоши, но все они указывали на то, что его «мир» был точной противоположностью того, в котором жил Хуай Сан. Словно небо и земля. Но все казалось слишком приземленным и простым, лишенным творчества, элегантности — это была поистине комната воина. Хуай Сан несколько секунд топтался на месте, и после неожиданно резко протянул веер. В голове пронеслось множество мыслей, множество опасений — и тело казалось натянутой струной, которая вот-вот готова лопнуть. — Я сделал его для тебя, брат, — Хуай Сан все же опускает взгляд. Смотрит куда-то в пол и думает, что стены резко становятся толще, а он оказывается заперт в клетке с диким зверем; заперт по собственной воле. Но своему страху надо смотреть в глаза. Не Мин Цзюэ берет веер. Его взгляд не меняется, ничего не меняется. Он все так же презирает и хочет уничтожить, мысленно зло чеканит «какое убожество» и (пока еще) мысленно уничтожает этот веер. Между ними затягивается молчание. Не Хуай Сан все так же не поднимает голову, но взгляд он уже научился ощущать. Привык к тому, что на него вечно смотрят вот так — как на пустое место, как на — на губах на секунду мелькает горькая усмешка — шваль. Шваль ордена Не. Шваль, которой здесь не место. Не Мин Цзюэ раскрывает веер и читает то, что там написано. Строчки стиха переплетаются с фразой, что его младший брат сделал это для него — сам. И глава ордена впервые за долгое время не знает, что сказать. Что он ненавидит веера? Ха, если бы он мог, он бы избавился от всех вееров, которые только существуют, нашел бы каждый и сжег бы его, порезал своей саблей. «Позади алой двери запах вина и еды; На дороге, в мрети, замерзшие люди почти уж мертвы». Алые двери напоминают про псов клана Ци Шань Вэнь. Застывших в ужасе. И мертвых. Про облитых кровью, втоптанных в грязь, порезанных на части… про мертвых. Это приносит одновременно и злость, и удовлетворение. Злость оттого, как он вспоминает про Мэн Яо — Не Мин Цзюэ просто не может звать его иначе, хотя бы у себя в голове, — про этого сына шлюхи, который устроил целый театр, который врал, врал, врал и не может прекратить это делать даже сейчас. Но сейчас этого человека нет рядом. И никого из клана Ци Шань Вэнь тоже. Сейчас перед ним стоит его собственный брат, и Не Мин Цзюэ видит, как у того напряглись плечи. Он неловко складывает веер и откладывает его в сторону. Хуай Сан почти готов к тому, что на него поднимут руку за это, что его ударят и прогонят тренироваться. Почти готов закрыться руками, чтобы стерпеть это все. «— Подчиняй, — мысленно говорил сам себе Хуай Сан. — Давай же». Глава ордена просто ненавидит веера. Глава ордена не умеет красиво выводить иероглифы и едва ли провел бы столько времени за тем, чтобы обучиться этому, сколько провел Хуай Сан. Глава ордена не переносит этой изысканности, этого игривого и безмятежного взгляда, который его брат прячет за веером, когда не хочет упражняться. Но он кладет ладонь на затылок Не Хуай Сана и прижимает младшего брата к себе. Молчание между ними, кажется, длится вечность: Мин Цзюэ просто не знает, что говорить и ждет чужой инициативы, а Хуай Сан… он ничего не ждет. Он стоит с широко открытыми глазами и не может поверить в происходящее. Но обнимает в ответ. Крепко стискивает в объятиях брата. И его плечи начинают дрожать. Не Мин Цзюэ так и предпочитает молчать. Он уже слишком глубоко погряз в своих мыслях и не может выбраться из этого болота. Но еще сильнее он погряз в собственной злости и непринятии младшего брата — и его увлечений, и его самого. На оливковый веер он никогда не посмотрит с обожанием, но когда-то (когда окажется один) точно раскроет его и в глазах мелькнет благодарность: это сделали для него, это подарили ему.
