Делай так

— Я теперь всегда буду рядом.

      Марионетки теней послушно тянулись за своими хозяевами, иногда отставая, зависая на неровных холодных стенах высоких зданий, растягиваясь в потоке приторно-желтого света автомобильных фар и на несколько секунд перегоняя своих владельцев. Из-за обилия туч, фонарь редкого солнца, недавно полностью скрывшийся в дремучей, липкой темноте, казался наклейкой, нелепо прилепленной к небу. Как будто всё человечество разом оказалось в инкубаторе. «А разве этот мир не есть инкубатор, который род людской сам себе создал, окружив себя искусственными удовольствиями, суррогатами счастья и превратив мораль в простой предлог (не)делать что-либо?» Эти мысли, переплетаясь с порывами холодного ветра, беспокойно метались в голове высокого парня, который быстро рассекал туман плохо освещенной улицы, в поисках того самого дома. Он часто был подвержен своим навязчивым идеям, стремясь соблюсти даже малейшие условности, ведь, по мнению парня, только это имеет смысл. Кто-то называл это даром, а кто-то — расстройством, и со вторым он был категорически не согласен. Ведь расстройство означает, что что-то не в порядке, а это вовсе не так. Джерард в порядке. Он просто знает лучше других правила этой игры. Нынешняя, самая грандиозная его идея, требовала определенной подготовки. Но это не важно. Главное, что он всё решил, и что человек, идущий с ним нога в ногу по мокрому асфальту, точно пойдет за ним до конца. Воротник тёмного пальто, в который парень прятал лицо, пах сыростью и улицей. Человек, шедший рядом с ним и в унисон повторяющий движения Джерарда, то и дело беспокойно озирался по сторонам и пытался заслонить лицо рукой от вездесущей мороси.

***

Фрэнк не знал, где бы он был сейчас, если бы полгода назад, в момент, когда он с пустыми глазами стоял на краю платформы, безразлично ожидая момента, когда можно будет лёгким движением непослушных ног закончить всё, его вдруг не схватил за рукав плаща высокий парень. Его глаза словно говорили «я знаю об этом мире больше, чем они» и может поэтому Фрэнк так легко поддался, невесомо повинуясь руке незнакомца. — У меня есть идея получше. Пойдем. И Фрэнк пошёл. У них вышел неплохой тандем. Джерард не отвечал на вопросы, а Фрэнк не задавал их, спокойно ожидая какой-либо развязки. Человек поймёт другого, когда придёт соответствующее время, а не потому, что этот другой захочет, чтобы его поняли. Просто Джерард знал, когда наступит соответствующее время. Он вообще много всего знал, и порой, когда находился в состоянии душевного подъёма, делился своими знаниями с Фрэнком, который молча слушал, не отрывая своих огромных глаз от человека, которого с каждым днём начинал боготворить немного больше. — Что ты думаешь о самоубийстве, Фрэнк? — спросил Джерард однажды, когда они сидели на узком балконе с ржавыми перилами, выкидывая быстро гаснущие звёзды пепла вниз, в темноту города. — Ведь тогда, в метро, ты хотел прыгнуть под поезд. Чем ты руководствовался? — Ничего особо не думаю. Если ты потерял смысл жизни и не можешь найти его в тех вещах, в которых находит большинство, почему бы не найти смысл в смерти? Но тогда я просто хотел, чтобы этот бесполезный поиск перестал тянуться. Мне было… больно жить. — А сейчас? Тебе все ещё больно? — Джерард затушил сигарету и красноватый блик от окурка на секунду отразился в его глазах, направленных на собеседника. — Не знаю. Пока есть ты, наверное, не очень. Не смейся, но теперь я пойду за тобой куда угодно, и я не знаю, почему, просто чувствую это. — Не смеюсь. Мне нужно, чтобы ты пошел за мной, — Джерард снова закурил и перевел взгляд на небо. — Знаешь, а мне ведь тоже больно жить. Фрэнк только кивнул. До встречи с Джерардом парень был пустым. Это не пришло с возрастом и не стало реакцией на травмирующее событие. Так вышло, что он ощущал себя подобным образом с самого детства. Словно есть что-то на подобии программы, которая закладывается по умолчанию в каждого человека, так называемый «наполнитель», но когда дело дошло до Фрэнка, видимо у кого-то там сверху закончились материалы или его просто случайно пропустили. И эта пустота кровоточила и болела, заставляя Фрэнка снова и снова искать что-то, что могло бы стать «наполнителем». В подростковом возрасте он общался со сверстниками и как-то спросил у одного: — А тебе тоже больно? Как оказалось, у многих была своя пустота, но такая маленькая и тихая, что вскоре каждый находил, чем её закрыть. И Фрэнк оставался один снова и снова, продолжая нести свою боль. А потом, когда, казалось, он наконец нашёл выход, судьба вдруг вытащила туза из рукава. Пожалуй, единственного за всю жизнь. И Фрэнк безропотно принял его.

***

Кухня Джерарда была полнейшим хаосом. На полках, подоконнике и столе стояли вечно переполненные пепельницы с унылыми холмиками серо-чёрных окурков. Повсюду валялись листы бумаги, разной степени помятости, использованности и целостности. Некоторые были разорваны на маленькие кусочки. Как-то раз, открыв сахарницу, Фрэнк обнаружил там маленькую баночку таблеток со скромным ярлыком. — Зачем это? Ты нездоров? — спросил он Джерарда, который снова что-то чертил в своём огромном чёрном молескине. Тот, увидев лекарства, нахмурился так, будто Фрэнк держал в руках, по меньшей мере, большого ядовитого паука. — А-а, это… Люди в больнице считают, что мне нужны эти таблетки. Но они только мешают, когда я пью их, я перестаю понимать то, что должен понимать, мои мысли… они словно идут по прямой, но в конечном итоге оказывается, что это замкнутый круг. Как детский паровозик по железной дороге, понимаешь? — Джерард вернулся к своим наброскам. Фрэнк ещё раз оглядел баночку и высыпал на ладонь пару продолговатых таблеток, разделенных тонкой линией посередине. — А что они сказали тебе? Джерард нахмурился и долго молчал. Фрэнк уже и забыл про свой вопрос, задумчиво перекатывая таблетки по ладони, однако парень вдруг проговорил приглушённым голосом. — В верхнем ящике бумажка, которую мне дали. Там написано. Фрэнк отыскал нужный ящик и потянул за опасно болтающуюся ручку. Больничная бумажка и правда лежала там, поверх змеящихся проводов и пустых пачек от сигарет. Ящерки непонятного врачебного почерка складывались в разные слова, половину из которых Фрэнк не мог разобрать, однако среди всего этого каллиграфического безумия он всё же смог выцепить холодно-безразличный термин «маниакально-депрессивный психоз», который позже терялся в этом лесу, переплетаясь с другими.

Поэтому ему тоже больно. — Это просто слова, Джерард, — Фрэнк надеялся, что это звучит подбадривающе. — И правда, просто слова, — парень отбросил свой альбом в сторону и подбежал к Фрэнку, вырывая листок со штампом городской клиники. Последний раз бегло просмотрев то, что на нём написано, Джерард разорвал справку, высоко подбрасывая бумажные хлопья. — Просто слова, буковки, за-ко-рюч-ки! Позже они снова курили, на этот раз в ванной комнате. Фрэнк залез на стиральную машину и болтал ногами, глядя на парня, сидящего в небольшой, пожелтевшей со временем ванной прямо в одежде и стряхивающего пепел в старую, потерявшую белизну раковину, изрытую сетью фаянсовых трещин. — Я не всегда игнорирую эти таблетки. Иногда мне становится слишком… больно и это остаётся единственным способом немного справиться. Но это крайний случай. В больнице конечно думают, что я принимаю их постоянно, иначе меня наверное бы уже заперли. — Я не хочу, чтобы тебя заперли. Мы не должны быть по отдельности, — Фрэнк не моргая уставился на Джерарда. В его взгляде или голосе не было беспокойства, была лишь простая и немного безэмоциональная констатация. Уэй молчал, думая о том, как странно всё совпало в неуловимом механизме этой Вселенной. Скольким обстоятельствам пришлось сойтись, только для того, чтобы они двое встретились. Встретились, чтобы уйти. Вместе. Ведь бездна взывает к бездне. Abyssus abyssum invocat. — Мне нравится, как ты смотришь на меня… Будто ты… полностью доверяешь мне, — Джерард запрокинул голову, разглядывая мелкие трещинки на потолке. Он закрывал то один, то другой глаз и угол обзора каждый раз менялся. А какому глазу верить? — Так и есть. Доверяю, — Айеро медленно склонил голову набок. — Не волнуйся, мы уйдем вместе, по-другому никак, — Уэй протянул руку, чтобы включить в раковине воду и отправить сигаретный пепел в небытие канализацию. — Уйдём?  — Всему своё время, милый мой. А пока скажи, ты слышал что-нибудь о таком явлении, как синдзю? Фрэнк наморщил лоб. — Это что-то японское, да? Джерард кивнул. На его губах залегла тень полуулыбки. — Ты прав. Это означает «единство сердец». Красиво звучит, правда? — Не знаю, звучит просто как название какого-нибудь сопливого романа. Джерард бесшумно засмеялся, выпуская из легких завивающееся причудливыми спиралями облако сигаретного дыма. — Синдзю — это обряд… разные совместные символичные вещи, направленные на то, чтобы возвысить, воспеть духовную связь между людьми. Это может быть что угодно совместное, даже татуировки… — Хочешь парную тату что ли? — парень не смог сдержать лёгкой усмешки. — Нет… я хочу нечто более сакральное и существенное. «Единство сердец» часто заканчивалось совместным… самоубийством. В древности это происходило в основном из-за различий в происхождении людей, их социальные статусы мешали им быть вместе. Сейчас конечно это всё не имеет значения. Однако согласись, обряд красивый… Фрэнк затушил сигарету, но продолжил крутить между пальцев небольшой окурок. Жизнь, смерть… Какая разница? Для него это были синонимичные понятия. Взаимозаменяющие. Он не видел эстетики в том, чтобы умереть вместе с кем-то, как и собственно, в самой смерти. Но по неясным обстоятельствам, человек, сидящий перед ним в ванной и уверенный в том, что всё должно быть именно так, был для Фрэнка единственной причиной существовать. Поэтому Айеро готов разделить с ним любые его идеи, ведь всё равно больше никто на Земле никогда не поймет, что ему больно так, как понимает это Джерард. — Как давно тебе это пришло в голову? — Когда я увидел тебя на краю платформы в тот день. В ванной воцарилось молчание. Фрэнк без удивления заметил, что не чувствует особого страха. Ведь без Джерарда ему снова будет больно, а так они уйдут вместе и станут самой красивой мёртвой парой.

— Я доверяю тебе.

***

Любовь Джерарда к символам была парадоксально огромной, дотошно абсурдной и порой приводящей в лёгкое недоумение. Он уделял этому действительно много времени, читая между строк все любимые стихотворения Уитмена или Гинзберга, часами глядя на звёзды или на вечный поток прохожих из своего убежища на балконе десятого этажа, в мансардной квартире довольно старого жилого дома, в какой-то степени даже эстетичного в своей необратимой и неспешной полуразрушенности. Как-то посреди ночи Уэй проснулся и, задыхаясь от вдохновения собственных мыслей, позвонил Фрэнку и сказал: — Нам нужна другая ванная! Это было уже позже того самого разговора. Фраза прозвучала слишком по-бытовому, словно они уже много лет женатая пара и в планах у них не умереть, а сделать ремонт. Фрэнк, который пять минут назад ещё находился в относительно бессознательном состоянии, был пока ещё не готов безукоризненно принять очередную «идею» Джерарда. Его хватило лишь на хриплое «а теперь объясни». В трубке ненадолго повисло молчание. Фрэнк спокойно ждал, пока Уэй соберёт свои хаотичные внезапные мысли. Наконец, Джерард отозвался на другом конце провода, и голос его звучал уже гораздо спокойней. — Чтобы сделать то, что мы решили, помнишь? Моя ванная точно не подойдёт, она слишком… обычная. Я не знаю, что нам нужно, но я найду, обязательно, а ты мне поможешь. Фрэнк не стал задавать вопросов. Другая так другая. Он понимал, что по какой-то причине это важно для Джерарда, а значит, по правилам игры, важно и для самого Айеро. — Хорошо, ладно, мы… э, займёмся этим. Только сейчас нам обоим лучше будет поспать, не думаешь? — Да, конечно, да… нужно спать, ты прав, извини, что разбудил, — голос Уэя едва заметно дрожал, однако это не укрылось от Фрэнка. — Тебе снова… больно, да? Наступило молчание, которое Айеро начал заполнять числами. Он всегда так делал, когда ждал чего-то — просто называл про себя разные цифры в рандомном порядке. «…двадцать один, четыре…» — Да, но это… всё в порядке. Главное, что мы решили все, правда? — теперь голос парня звучал слишком тихо и отстранённо. — Выпей таблетку, думаю, сейчас это действительно нужно тебе. Но голос парня на другом конце провода перерос в неясный, немного лихорадочный шепот, а шепот в тихие всхлипы. — Я не хочу… не хочу снова… я не могу спать, понимаешь? Я должен… Дальше его слова уже теряют четкость и связность. Айеро тихо бросает «сейчас приду» и вешает трубку. Фрэнк вдруг удивительно отчётливо понимает, что в этом теперь его смысл, его обезболивающее. Быть с Джерардом, когда ему больно. Когда им обоим больно. Уйти вместе с Джерардом.

Потому что бездна взывает к бездне.

      Марионетки теней послушно тянулись за своими хозяевами, иногда отставая, зависая на неровных холодных стенах высоких зданий, растягиваясь в потоке приторно-жёлтого света автомобильных фар и на несколько секунд перегоняя своих владельцев. Из-за обилия туч, фонарь редкого солнца, недавно полностью скрывшийся в дремучей, липкой темноте, казался наклейкой, нелепо прилепленной к небу. Как будто всё человечество разом оказалось в инкубаторе. «А разве этот мир не есть инкубатор, который род людской сам себе создал, окружив себя искусственными удовольствиями, суррогатами счастья и превратив мораль в простой предлог (не)делать что-либо?» Эти мысли, переплетаясь с порывами холодного ветра, беспокойно метались в голове высокого парня, который быстро рассекал туман плохо освещенной улицы, в поисках того самого дома. Он часто был подвержен своим навязчивым идеям, стремясь соблюсти даже малейшие условности, ведь, по мнению парня, только это имеет смысл. Кто-то называл это даром, а кто-то — расстройством, и со вторым он был категорически не согласен. Ведь расстройство означает, что что-то не в порядке, а это вовсе не так. Джерард в порядке. Он просто знает лучше других правила этой игры. Нынешняя, самая грандиозная его идея, требовала определенной подготовки. Но это не важно. Главное, что он все решил и что человек, идущий с ним нога в ногу по мокрому асфальту, точно пойдет за ним до конца.

— Я теперь всегда буду рядом.