Прошу всех встать

— Прошу всех встать. Провозглашается приговор суда... Вот и всё. Полгода разбирательств. Двести томов материалов дела. Тридцать два судебных заседания. Двадцать девять представителей стран Тихоокеанского союза. Шестьдесят семь независимых судей и более пятисот свидетелей. И лишь один обвиняемый, которому, кажется, не было дела ни до чего, что происходило вокруг. На слушаниях он зевал, перебивал свидетелей и секретарей. На тринадцатом заседании глава совета сложила с себя полномочия, не выдержав пассивно-агрессивных шпилек в свой адрес. — По результатам рассмотрения материалов дела, суд постановил... В зале заседания душно, нет солнечного света, а шум из коридоров, где, как в засаде, залегли представители четвёртой власти, слышно даже у первых рядов. Все на взводе, все ожидают грандиозного окончания Нюрнбергского процесса их столетия. Амара стоит слева и теребит манжет форменной рубахи. Германн не знает, почему она здесь, ведь её показания были заслушаны на одном из самых первых заседаний, и ей не обязательно быть здесь. Не обязательно быть рядом. Не обязательно то и дело, через равные интервалы времени, коситься на Готтлиба, стоящего неестественно прямо. Ни ей, ни кому-либо ещё из кадетов. Подсаживаться к нему в столовой, невзначай оказываться в лаборатории, «случайно» сталкиваться с ним на поворотах в лабиринтах коридора шаттердома, стучаться к нему в комнату с необычайно бредовыми вопросами, чтобы проверить, почему его режим, точный, как швейцарские часы, периодически давал сбой. Не о-бя-за-тель-но. Были это проявлением заботы, надзором, или шпионажем – Германн не знает. — Мистера Ньютона Гайзлера... Доктора. Доктора! — ...обвиняемого в преступлениях против мира, преступлениях против человечности, военных преступлениях, среди которых: убийство, хищение военного имущества, подлог; а так же обвиняемого в заговоре с инопланетным разумом, именуемым «Кайдзю» с целью захвата власти, признать... Невиновным, невиновным, невиновным. — ... виновным. И приговорить... К принудительному лечению, к принудительному лечению, к принудительному лечению. — ...к смертной казни посредством смертельной инъекции. Вердикт окончательный и обжалованию не подлежит. Амара поворачивается к Германну всем телом и, кажется, сейчас сорвётся на поиски врача, но это не требуется. Он не ощущает, что его тело вот-вот предаст его, не ощущает ничего: ни горя, ни облегчения, ни стыда, ни раскаяния. Только огромную, размером с целую планету, ледяную глыбу, сковавшую все внутренности. Он чувствует, как кровь отливает от лица, и садится. Это лишь сон. Сон. Это сон. Через пять минут всего этого не будет, всё рассеется в утреннем сонном мороке и запахе свежего кофе. Такого просто не может быть. Земля не может вот так просто отторгнуть своего самого одарённого ребёнка. — Приговорённый, встаньте. Вам понятно решение суда? Германн не видит Ньютона, но может представить его лицо – довольное, как у сожравшего канарейку кота, с шальной, сродни наркотической, улыбкой, или задумчивое, от того, что он весь последний час зрительно изучал кого-то из совета, чтобы эпатировать публику очередным едким замечанием. Сейчас он выдаст нечто вроде: «Провозглашает Что? Извините, я прослушал». — Д-да, сэр. Два коротеньких слова и пронзающее сердце осознание. Во-первых, это не сон. Во-вторых, там – за стеной чужих спин, за плотным кольцом вооружённой охраны – стоит Ньютон. Не его тёмное отражение, не та тварь, выдававшая себя за Гайзлера все эти годы, а Настоящий Ньют. Напуганный, потерянный, звучащий как маленький, одинокий мальчик, оставленный посреди безразличной к нему толпы. Земля нашла виноватого, чтобы закидать его безжалостно камнями, нашла ту занозу, устраняя которую она сплотится до небывалого уровня и сможет далее, преисполненная ощущением торжествующего правосудия, готовиться без сна и отдыха к новому витку войны. Хронометр воскрес. Природа любит баланс. Если что-то ожило, то что-то другое должно... — Приговор должен быть приведён в исполнение в течение двадцати четырёх часов. Заседание объявляется закрытым. — Док, вам плохо? Док, вам помочь? Док! – Голос Амары тонет в нарастающей волне шепотков, скрипе ножек стульев о пол, щелчках вспышек фотокамер, и приказах «Разойтись!» от охраны, выводящей приговорённого. *** Германн уже пять минут неотрывно смотрит на своё отражение в зеркале, вытертом по краям до амальгамы. Он не спал всю ночь, а сейчас хотел просто умыться, чтобы перестать походить на труп недельной давности, но завис. Мозг не выдерживал нагрузок, точно ему предложили в одиночку вести Егеря в бой. Но, отчасти, это было правдой. Он теряет его, теряет своего совместимого, свою половинку мозга. Впрочем, в этом тандеме деление всегда шло не на нейронные доли, а на весь мозг целиком – холодный, расчётливый, практичный – и живое, трепещущее по-детски искренними эмоциями сердце. С Ньютоном обошлись неоправданно жестоко. Ни последнего ужина, ни последнего желания, ни коротенького свидания с роднёй или хотя бы возможности написать им. Быстро, методично, бесчеловечно. Ньютон неудобен, безумен и опасен. Ньютон – бельмо на глазу человечества, бесконечный Токийский траур и двадцать два года, охаянные самим фактом существования кайдзю. Глупая, типично детская обида и горячечная радикальность принимаемых мер. Но откуда взяться обиде? Земля возгордилась, упиваясь своей силой, доблестью своих верных воинов, своей оборонительной мощью. Она забыла об истинном лике войны: о жертвах, разрухе и первородном ужасе. Все проблемы в итоге разрешались, точно добрая фея-крестная взяла сверхурочные. В рукавах Егерей всегда оказывалось ещё одно какое-нибудь оружие. Учёные чудом не гибли в общей суматохе, а потом в последнюю минуту врывались в командный центр, чтобы передать жизненно важные сведения пилотам. Разлом закрыт, все живы, все счастливы. Можно вычёркивать из памяти трупы, ущерб от кайдзю-блу и страх. Война превратилась в достояние поп-культуры. Отачи? Моднейший концепт-дизайн, любимец детей. Чак Хансен? Роль оскороносного актёра в фильме «На краю Разлома». Чёрный Альфа? Легендарная карта в какой-то стратегической игре. Песни. Мода. Книги. Театральные постановки. Музеи. Тематические парки. Картины. И вдруг пощёчина. Жертвы, разруха и первородный ужас. Конец ремиссии, раковой опухоли эскапизма и чьих-то жизней. Молодое поколение проваливается по уши в сапоги своих отцов и неумело марширует по проторенной тропе войны. «Когда-нибудь ваша удача от вас отвернётся». — Она отвернулась от нас вместе с тобой, - выдыхает Германн своему отражению, но, обращаясь мысленно к человеку, запертому в карцере на другом конце шаттердома. В дверь настойчиво долбятся. Давно? Весьма, судя по уровню этой самой настойчивости. Если они здесь не для того, чтобы сказать, что приговор пересмотрят, то пусть катятся к чертям. *** Крошечная каморка пропахла дезинфицирующими средствами, новой мебелью и грядущим страхом. Помещение оборудовали за одну ночь, ещё вчера тут ничего этого не было: машины для подачи растворов, да и самих препаратов, кушетки, похожей на распятие. Иисус. Церковь Кайдзю получила своего долгожданного мученика. Не более, чем через месяц, его имя поднимут на знамёна во время очередных волнений. Но кого это волнует сейчас? Германна волнует, единственного, кому позволили присутствовать, вопреки всем запретам. Для сообщения этого Илья и долбился с упорством медведя к нему в дверь. «Приказ маршала Пентекоста». Или милосердное одолжение. Иисуса приводят на Голгофу ровно в полдень. На фоне белых штанов и рубахи татуировки выглядят вопиюще ярко и издевательски. Монстры скалятся сейчас необычайно зло и надменно. Иисуса «прибивают» к кушетке-распятию ремнями без особой нежности. Ищут вены. — Прошу не сопротивляться, иначе процесс может растянуться с пяти минут до получаса, - говорит с акцентом палач – немолодой китаец, чьи движения полностью дают понять... Германн сжимает губы в узкую линию. Дают понять, что ему (Господь милосердный!) нравится его работа. Ньютон ведь даже и не думает сопротивляться, смотрит пустым взглядом в потолок прямо перед собой, часто сглатывает и не прячет ужаса в глазах. Как только палач переходит ко второй игле, Германн сжимает руку Ньютона, соединённую теперь трубкой с аппаратом под распятием. Гайзлер переводит на Германна полный влажного блеска взгляд. — Рок-звёзды уходят в одиночестве, - шепчет он, дрожащими пальцами сжимает чужую ладонь в ответ и рвано выдыхает. — Ты особенный, Ньют. Ты круче их всех вместе взятых, - столь же тихо отвечает Готтлиб. Вторая игла пронзает вену. — Герм. — Да? — Знаешь, я бы хотел увидеть цветение яблонь в Английском саду в Мюнхене. Говорят, это очень красиво. Так красиво. Ты видел? — Нет, - Германн большим пальцем ласково поглаживает ладонь Ньюта, чуя, как тот ногтями впивается в его кожу. — И я. Знаешь, я всё думал... Откладывал. Потом, потом. Думал, что всегда успею. – Он улыбается и качает головой – единственной незакреплённой частью тела. Палач выходит, задержавшись у двери лишь на секунду для безадресного поклона. Аппарат на дистанционном управлении. — Герм. — Да? — Бумаги. У меня дома. Статьи и книги. Забери их, пожалуйста. Я не успел их закончить. Ты закончишь их за меня? Герм, обещай, что закончишь. Они помогут. Всем. Обещай. – Ньютона крупно колотит. Он боится умирать, как и все прочие кто, не моргнув глазом, приговорил его к этой казни. — Обещаю. Лязгающий цифрами хронометр обращается в тикающий таймер. Пять минут начинаются с ввода в кровь тиопентала натрия. Обычно его используют для анестезии в хирургии, используют для спасения. Забавно. Одновременно быть спасителем и вестником разрушения. Весь сотканный из оксюморонов, Гайзлер вечно был окружён парадоксами. — Ньютон? — М? – Ньют моргает, кажется, еле-еле размыкая веки в этот раз. — Прости меня. За всё. Я не— — Прощаю. А ты... Германн, прости. – Ньютон в последний раз моргает и более глаз не открывает. Только сжатая, до сих пор крепко-крепко, ладонь показывает, что он ещё не погрузился в сон. — Прощаю. Хват ослабевает. Ещё такая тёплая, но такая безжизненная ладонь обмякает в подрагивающих руках. Ньютон засыпает с лёгкой улыбкой на лице от полученного напоследок прощения. Четыре минуты. Через трубки в вены подают павулон и хлорид калия. Один призван расслабить мускулатуру, парализовать диафрагму и навсегда прекратить танец двух «лёгких танцоров» в груди приговорённого. Второй – остановить биение сердца. Германн не отпускает неподвижной ладони, точно Ньютон вот-вот на его глазах растворится призрачной дымкой, ускользнёт сквозь пальцы, как в то холодное январское утро десять лет назад, когда сам же и попросил его уйти, даже не дав толком застегнуть рубашки. Вторая рука безостановочно гладит непослушные каштановые пряди, пахнущие корицей, насколько он помнит. Три минуты. Уже не видно вздымающейся груди, но можно почувствовать биение сердца в каждой клеточке тела, увидеть бешено пульсирующие венки. Две минуты. Германн кусает губы до крови и без чьего-либо дозволения выдёргивает опустевшие трубки из вен, бросает иглы на пол. Омерзительно! Он не может смотреть на это. Смотреть и видеть в Этом Ту мерзкую тварь, запертую в стеклянной тюрьме и связанную такими же трубками и проводами. Одна минута. Пульса нет. А Германн продолжает делать то, что никто не одобрит, но никто не скажет и слова на это, потому что уже всё равно. Он распутывает ремни, ослабляет крепления и снимает Иисуса с его личного креста, но с грызущим глотку знанием, что Чуда не случится. Никто не воскреснет, не будет надоедать болтовнёй, не будет «случайно» оставлять части кайдзю на чужой половине, не увидит цветение яблонь в Английском саду и не сядет под одной из них, чтобы дописать статью. Не придёт поздним вечером в холодную, пустую комнату-крипту на минус третьем этаже с бутылкой шнапса, непривычно нерешительным взглядом и вопросом: «Мы можем поговорить наедине?» Окончивший работу таймер звенит акцентом, голосом немолодого китайца, которому нравится убивать. — Сэр, покиньте помещение, мы должны забрать тело для аутопсии. — Оставьте нас… – Германн сидит на краю кушетки, посадив Ньютона (не тело!) и крепко прижимая к себе. — Сэр, покиньте— — Оставьте нас! Раздражённо фыркнув, палач выходит прочь, но двери за собой не закрывает. Плевать. Кислорода, коего сейчас до смерти не хватает, больше не станет от открытия этой двери. Весь кислород остался запертым в этом маленьком и хрупком теле одинокого ребёнка, оставленного посреди безразличной к нему толпы. Мозг, навсегда утративший Сердце, оплакивает эту утрату, запечатывая своё раскаяние последним влажным солёным поцелуем в лоб. Раскаяние за опоздание и мысли, что он тоже ещё Всё сможет успеть. Раскаяние за трусость и слабость, за молчание. — ... И я тебя, Ньютон.