Эффект кобры

Франциск входит в особняк и даже не удивляется, услышав раздраженные громкие голоса. В чем-то богатые и бедные всегда будут равны — все они ссорятся и мирятся, при этом так же одинаково крича и обвиняя друг друга. Уже не первый год Франциск не живёт с родителями и в такие моменты остро понимает, почему один короткий визит способен излечить тоску по ним надолго. — Ты чудовище! Как же я тебя ненавижу! — у его матушки итальянские корни и не менее итальянский нрав — Франциск слышит звон разбитого стекла. На людях степенная бизнес-леди и почтенная мать семейства дома превращается в эмоциональную и громкую сицилийскую мамашу, пусть Екатерина Медичи и родилась во Флоренции. — Прекрасно. Значит, мне не придётся долго ждать, пока ты подпишешь бумаги о разводе, — Франциск замирает в соседней комнате, и вместе с ним, кажется, замирает все. Голос отца звучит глухо и чуждо — болезнь изменила его. Для всех Генрих Валуа по-прежнему успешный предприниматель, выходец из французской аристократии, сумевший найти себя в британской политике, но семья с трудом поддерживает его имидж — психическое нездоровье не всегда лечится и в двадцать первом веке. — Я наконец-то отделаюсь от тебя, твоей компании и твоих чертовых детей! — на этот раз Франциск заглядывает в гостиную — ничего подобного он не слышал от отца за всю свою жизнь, несмотря на его крутой нрав. Теперь он видит изможденное отцовское лицо и ужасается произошедшим с ним изменениям. Крепкий и подтянутый Генрих осунулся, приобрёл хищные черты и явно легко впадал в ярость. — Моих детей? Это наши дети, — Франциск переводит взгляд на мать и видит застывшие в ее глазах злые слёзы. Это так же удивительно, как и грубый, жестокий отец, когда-то с удовольствием и заботой водивший его на скачки и обучавший охоте на лис. — И только благодаря моей компании ты все ещё существуешь. Твои политические игры оплачиваю я. Если я выведу свои капиталы, тебя забудут уже через месяц, — темно-синее платье-футляр сидит на ней идеально, светлые волосы лежат аккуратно уложенными волнами, каблуки туфель неизменно высоки, голос звучит холодно, хотя и с лёгкой обидой, но за всей этой деловитостью и роскошью Франциск замечает растерянность матери. Конечно, он и раньше видел нездоровье отца, но не думал, что все настолько плохо. Приглашение матери срочно приехать удивило его, но сейчас он понял — она не знала, что делать. И впервые в своей жизни Франциск по-настоящему испугался: он не помнил, чтобы когда-нибудь его мать чего-либо не знала. — Не выведешь. Я потребую половину. Как совместно нажитое имущество, — отец скалится, тоже замечая её волнение. — Совместно нажитое? Это деньги моих родителей, которые я преумножила своим трудом, — смятение матери сменяется злобой. Она умеет защищать свое и по-итальянски щепетильна в денежных вопросах. — Мне казалось, ты сирота, — Франциск не может поверить, что слышит это от отца, и в страхе смотрит на мать. Её губы начинают дрожать, а кулаки непроизвольно сжиматься — ее мать умерла от тяжёлой родовой инфекции, а отец погиб меньше чем через месяц после её рождения. Родители оставили Екатерину Медичи круглой сиротой. Очень богатой круглой сиротой. И всю жизнь она считала свои деньги единственным подарком и единственной памятью, доставшейся ей от родных. Для нее не было ничего больнее, чем сиротство с самого рождения. И отец никогда этим не пользовался. До сегодняшнего дня. — Как бы там ни было, эти деньги мои, — огромным усилием воли она глотает обиду и бьёт в ответ — Генрих Валуа славится своим происхождением, но не богатством, он беднее своей жены в десятки раз, что всегда его задевало. Годами он создавал себе образ, однако в палату общин его в итоге привели деньги и связи жены. — Никто не отдаст их тебе. — А если я предоставлю суду доказательства твоей измены? С тем твоим врачом... Я опять забыл его имя, — отец показательно чешет бритый затылок, пока мать краснеет от ярости. — Кажется, Нострадамус. Да, Нострадамус, — он делает вид, что с трудом вспомнил, хотя знает Нострадамуса уже лет двадцать. Все в их семье знали самого известного психотерапевта Британии не понаслышке. — Как дорого ты ценишь свой имидж? — Ты прекрасно знаешь, что у меня с ним ничего нет. В отличие от тебя, я верна брачной клятве, — Франциск не мог бы сказать, правда это или нет, но то, что отец изменял жене даже больше, чем приписывала ему пресса, знал наверняка. — Ну и гордись этим, фригидная дура, — мать отшатывается, словно от пощечины, а потом отец вдруг делает два шага к ней и с силой хватает за плечо. Франциск окончательно теряется, не понимая, откуда взялись такие грубость и хамство у человека, которого он всегда уважал. — Я покончу с тобой и твоей компанией, женюсь и заведу детей, в которых не буду видеть тебя. Я заберу у тебя все, — казалось, верность жены только разозлила его. Наверняка в глубине души он понимает, что она права — любой суд будет на её стороне, но болезнь заставляет его шипеть гадости ей в лицо. И Франциск видит, что оскорбления сейчас — их наименьшая проблема. Его отец готов был совершить по-настоящему неадекватные поступки и пустить их честное имя и состояние по ветру ради своих фантазий. — Я тебе не позволю, — мать точно так же шипит и щурит глаза, глядя прямо на отца, и тогда он бьёт её в лицо, отчего она падает на пол и удивлённо хватается за разбитый нос. Франциск в немом ужасе отшатывается, а потом бросается к ней. — Отец! — его голос звенит от возмущения и ярости, когда он поднимает совершенно потеряную мать и прикладывает к её носу салфетку с до блеска вытертого журнального стола. — Хоть где-то пригодятся твои лекарства, — отец смеётся удачной шутке — фармацевтика, в которой его жена сделала себе имя и удвоила состояние, всегда казалась ему чем-то не слишком серьёзным. — Шлюха, — выплевывает он, и Франциск едва удерживается от драки — он никогда не позволял оскорблять мать. Никогда и никому. Но и драться с отцом оказался не готов. — Я немедленно заберу контракт, и ты сама приползешь ко мне, моля о разводе, — наконец решает отец и направляется к выходу. Видимо, он говорит о брачном контракте — покойный дядя его жены, выдавая замуж, хорошо позаботился о ней и продумал договор до мелочей, нуждающемуся же в деньгах Генриху Валуа ничего не осталось, кроме как согласиться. Франциск даже рад, что отец ушёл, ведь у них с матерью будет время подумать. Наверняка она давно уже перепрятала контракт из семейной ячейки в банке, и волноваться насчёт слов отца не придётся. Он вытирает кровь с её носа, а потом смотрит в глаза — в них какой-то нечеловеческий страх и безумная паника. Значит, он переоценил деловитость своей матери, а она недооценила своего мужа. — Франциск... Франциск, сделай что-нибудь, — она шепчет отчаянно, цепляясь за воротник его кожаной куртки острыми ногтями. Франциск думает, как ей помочь, и тогда она добавляет: — Останови его! Я прошу! Он уничтожит нас! — ее слова словно выжигают дыру в его сердце, и он, колеблясь мгновение, следует к двери. В голове Франциска абсолютно пусто, и в то же время он слышит там отголоски самых разных мыслей. «Останови его», — бьётся у него в ушах. Она права. Их семья едва справлялась с новыми безумными капризами отца, и если он подорвет их бизнес, попутно лишив репутации, они пойдут по миру. Если, учуяв слабость, до них не доберется какая-нибудь итальянская мафия — у его матери хватало врагов с выжженной солнцем и страстями родины. Франциск не представляет себя с братьями и сестрой, тайно живущими в какой-нибудь маленькой квартирке в Париже или Дрездене, больше похожей на коробку, и пекущими пироги в соседней булочной. Да и с чего бы им это делать? Из каприза отца, которого они уважали больше, чем кого-либо, и который теперь стремился просто избавиться от них? Растерянность Франциска сменяется решимостью. Если кто-то и должен с этим покончить, то только он сам. Лично. Это станет последней данью любви и уважения к прежде идеальному отцу. Франциск подрезает его на пустынном шоссе, когда навороченный отцовский бентли несётся в город с явным превышением скорости. Исполнить такой трюк непросто, но Франциск недаром увлекается автогонками, как его покойный итальянский дед. Машина отца уходит с дороги и влетает прямиком в отбойник. Остановишись в сотне метров, на негнущихся ногах Франциск идёт к ней и с первого взгляда понимает, что достиг своей цели. Его дрожащие пальцы вытягивают из кармана телефон с левой сим-картой — хоть где-то пригождаются его секреты от ревнивых подружек — и вызывает скорую, а потом возвращается к своей машине и уезжает, больше не оборачиваясь назад. Все проходит удачно. Убийство, похороны и даже полицейское расследование. Генрих Валуа был нездоров и имел множество конкурентов, в том числе мужей его многочисленных женщин. Никому не приходит в голову по-настоящему заняться идеальной семьёй покойного. Франциск сравнивает это с детективами Агаты Кристи, искренне скорбит и в то же время вздыхает с облегчением. Как и его мать: узнав о смерти мужа, она образцово-показательно падает в обморок, затем на долгие месяцы надевает траур, а следом с невозмутимым спокойствием возвращается к бизнесу и семейным делам. Самая богатая женщина Европы не может позволить себе долгую и беспросветную скорбь. Впрочем, Франциск знает, что мать действительно скорбит — она похудела, осунулась и убрала с полок все семейные фотографии. Он хотел бы ей помочь, но его вдруг начинают мучить жуткие кошмары и головные боли. Забитое внутрь чувство вины прорывается наружу столь нетривиальным способом и вынуждает его впервые с подросткового возраста посетить психотерапевта, с которым он не может быть до конца откровенным. Возможно, поэтому кошмары сменяются галлюцинациями. Когда он видит призрак отца в первый раз — едва не теряет сознание от ужаса, потом это становится почти обыденным. Обыденным обстоятельством, убивающим его медленно, но верно. — Надеюсь, ты почтишь своим присутствием сегодняшний приём, — мать суетливо роется в огромном шкафу, выбирая наряд на вечер, пока Франциск борется с тошнотой после очередной порции антидепрессантов. Конечно же, от одной из материнских фирм. — Я постараюсь, — обещает Франциск, стоит матери подойти и ладонью померить его температуру. Почему-то рядом с ней ему спокойно. Впервые Франциск понимает, что в обществе матери, в их семейном доме, он ни разу не испытывал ни видений, ни кошмаров. — Ты должен представить наследие отца, — с нежностью говорит мать и успокаивающе гладит его щеку. Франциск рассеянно кивает — ему уже двадцать три года, он и сам сумел зарекомендовать себя, но от наследия отца ему действительно никуда не деться. Он и сам хочет по-настоящему заняться бизнесом и политической карьерой — это у них в крови, да и не зря он изучал экономику, управление и бизнес в Сорбонне. В общем-то он не жалеет, что пошёл. После разгульной Франции с её свободными нравами и излишней толерантностью в английской чопорности чувствуется особая прелесть, холодное спокойствие и вежливое безразличие. Франциск уже расслабился и вполне готов снова охмурять потенциальных бизнес-партнёров, но после прогулки на свежем воздухе неудачно выходит в тёмный безлюдный коридор. Наверное, случайное подслушивание было его карой. Или особым даром. Он еще не решил. У пятном светлеющей в тусклом лунном свете стены один из лучших друзей отца в самом прямом смысле облапывает мать Франциска. — Поедем ко мне, Екатерина, — Нарцисс даже не шепчет, он говорит вполне громко и чётко в абсолютной уверенности, что здесь его все равно никто не услышит. Руки этого ушлого дельца вовсю шарят по телу свежеиспеченной вдовы. Франциск наблюдает за материнским лицом с брезгливым любопытством — поедет она со скользким гадом или нет. Она прикрывает глаза, когда Нарцисс приниматся водить губами по ее шее, буквально впечатывая в стену. Франциск видит, что она сомневается — жажда удовольствия борется с отвращением и все ещё живой привязанностью к мужу. — Нет, — наконец выбирает она, и ее руки, до того придерживавшие Нарцисса за плечи, упираются ему в грудь. — Я не для того обхаживал тебя столько лет, холеная сука, — яростно рычит Нарцисс и совсем не по-джентльменски задирает юбку строптивой жены своего покойного друга. Даже в темноте его глаза сверкают похотью. Франциск вполне верит словам Нарцисса — стоило отцу отвернуться, тот немедленно оказывался рядом с матерью. Он не давал ей прохода, но делал это так умело, что обвинить его в чем-либо было невозможно. Сейчас же маска галантности благородного поклонника слетает с его лица: он явно никак не ожидал, что и после смерти мужа желанная женщина не побежит с ним в постель. Терпение Нарцисса на исходе — Франциск слышит треск чулок и клёкот растегиваемого ремня. — Стефан, — мать все-таки предупреждает своего настырного кавалера и пытается оттолкнуть, но он только распаляется ещё больше и берётся за её грудь. — Будешь звать на помощь? — Нарцисс ухмыляется. Он не насильник, для него это просто игра, но за давним влечением он не видит, что играет здесь только он — женские глаза округляются от первого приступа паники и бегают взглядом по сторонам в поисках поддержки. Если бы мать сама согласилась поехать с мерзким типом, который всегда не нравился Франциску, он бы никогда не вмешался. В конце концов, это не его дело, и он не ждал от матери верности отцу до гроба. Но она не согласилась, в то время как Нарцисс не понимал отказа. Поэтому Франциск все-таки выходит из тени и заявляет о своём присутствии громким, с ноткой высокомерности голосом: — Кажется, вы не расслышали, что вам сказала моя мать, граф, — уж показной высокомерности Франциск был хорошо обучен с детства. Сейчас он легко вспомнил, как сильно горевал Нарцисс по давно и нелепо утерянному титулу своей семьи — его лицо мигом исказилось злобой. — Приятного вечера, — цедит сквозь зубы Нарцисс и поправляет пиджак, прежде чем удалиться. На прощание одергивающий на матери платье Франциск ловит его странный взгляд — заинтересованный, пренебрежительный и ехидный одновременно. От этого взгляда ему становится не по себе, и он быстрее расправляет складки мерцающего в слабом свете подола. — Я отвезу тебя домой, — Франциск берет притихшую и расстроенную мать под руку и ведёт к выходу, минуя забитые танцующими аристократами и бизнесменами залы. Они едут в тишине. Свет фар выдергивает из темноты очертания домов и деревьев, а Франциску все ещё нехорошо от встречи с так называемым другом отца. Он и сам не знает, почему на него настолько сильно подействовали эти несколько обычных слов и колючий взгляд. На секунду оторвавшись от дороги, он смотрит в сторону, натыкаясь на виднеющиеся в вырезе платья материнские ноги. Она и впрямь хороша сегодня — сверкающее пайетками платье подчеркивает её ещё не расплывшуюся фигуру, волосы дорого блестят в искусственном освещении, пряный аромат духов следует за ней шлейфом. Не зря Нарцисс не смог уследить за своими руками. Опять он думает об этом мерзавце. Франциск досадливо стучит по рулю, и смотревшая перед собой мать поворачивает голову к нему. Благо, до дома остаётся совсем немного, и Франциск предпочитает промолчать, просто довезя их обоих в целостности и сохранности. — Хочешь чего-нибудь? — предлагает мать, едва они проходят в дом. Франциск не сразу понимает, что она говорит об алкоголе. Это неудивительно — он давно большой мальчик, но сейчас ему лучше не мешать таблетки со спиртным. Мать вопросительно изгибает бровь, и он неожиданно для самого соглашается, вдруг осознав: ей одиноко в этом большом и пустом доме. Братья и сестра Франциска разъехались после летних каникул и похорон, да и он сам не так уж часто появлялся здесь. Впрочем, пить ему все равно необязательно, и с одним-несчастным бокалом в руках он наблюдает, как мать методично выпивает уже третий. Ему хочется о многом расспросить её, но он медлит, не зная, с чего начать и что прозвучит достаточно прилично. «Ты спала с этой сволочью?» — вертится у него на языке, однако Франциск все же подбирает слова повежливее. — У тебя что-то есть с Нарциссом? — спрашивает он, и она давится вином. Франциску приходится постучать ей по спине, чтобы она откашлялась. — Конечно, нет, — ответ, выданный хриплым сорваным голосом, очевиден, но ему хотелось знать наверняка. — Ты не сразу отказала ему, — замечает он и ставит свой бокал на стол. Все это было странно. Весь последний год, когда разрушилась их большая и прежде дружная семья. — Я думала, что мне нужен мужчина, — поколебавшись мгновение, выдаёт мать. Они всегда были достаточно откровенны друг с другом, и все же сейчас Франциск чувствует какую-то особую связь. — Я ошиблась, — добавляет мать, и он убирает выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Это не он. — Тебе уже хватит, — как в дрянном кино, говорит Франциск и кривится от избитости фразы. Его матушка вовсе не так пьяна, чтобы закидывать её на плечо и нести храпеть на второй этаж. Однако вино у неё из рук он забирает и с галантностью какого-нибудь короля эпохи Возрождения провожает в спальню. Странное чувство в его груди усиливается, как при приближении очередного приступа, злой шутки, с помощью которой играет с ним его пострадавшая психика. Если он прав, ему точно стоит уехать отсюда как можно скорее и не пугать своим видом и без того переволновавшуюся мать. Но, когда они доходят до заветной двери, она вдруг поворачивается к нему и смотрит странным немигающим взглядом. Таких взглядов для него на сегодня уже достаточно, и Франциск опускает глаза ниже, чтобы остановиться на тонких розовых губах. В голове у него мгновенно мутнеет, и во внезапном порыве он дотрагивается до них собственным ртом. Франциск думает, это его помешательство или побочный эффект таблеточной терапии, но когда мать отвечает ему, вся боль и весь туман в голове наоборот отступают, впервые за последние месяцы. В погоне за лекарством он обхватывает родившую его женщину за талию, приподнимает и несёт в спальню. Дома никого, кроме них, дверь можно не закрывать. Франциск просто укладывает свою ношу на кровать и некоторое время рассматривает, ожидая голоса разума — ее или своего собственного. Но никто не возражает ему, и его будущая любовница сама протягивает руки, чтобы стянуть с него немыслимо дорогой пиджак. Что творится у неё в голове? Франциск не знает, что происходит в голове у него самого. Он просто стаскивает с матери платье и нижнее белье, оставляя в одних чулках и туфлях на шпильке, которые она тут же сбрасывает. Когда он входит в неё, у него темнеет в глазах от удовольствия — ничего фригидного, как говорил его отец, в этой женщине нет. Наоборот, она совершенно по-итальянски кусается, царапается и стонет ему в ухо все время их короткого, но бурного соития. Её кожа горячая и гладкая, от неё пахнет желанием и терпким вином, как бы вульгарно это ни звучало для него самого, она вся извивается и обхватывает его каждой частью своего тела. Франциск финиширует с громким рыком и слышит такой же рык в ответ. — Мне уйти? — придя в себя, спрашивает он. Уходить не хочется, но произошедшее совершенно точно не правильно, поэтому Франциск готов притвориться хорошим мальчиком. На большее его не хватает. Он не испытывает чувства вины, как ни старается. Ему не хочется уходить, ему хочется продолжить. Наверное, он и впрямь болен. Убийство отца стало последней каплей для его и без того восприимчивой психики. Франциск старается не думать, кто толкнул его на это и почему. В их роду ходило много разной дряни, мало ли, какая проявилась в нем. Зато теперь он самым наглядным образом подтвердил теорию дедушки Фрейда, убив отца и овладев матерью. Все же психоанализ не совсем пустая мишура. — Это необязательно, — так же не сомневаясь, отвечает мать и растягивается у него на груди. На дворе двадцать первый век, современные технологии позволяют общаться за тысячи километров, но они оба безмерно одиноки, хотя у неё четверо детей и успешный бизнес, а у него невеста, случайный ребенок от её подружки, с десяток близких друзей и вполне успешная работа. — Что ты будешь делать? — вопрос выходит двусмысленным. Франциск не уточняет, имеет ли в виду её планы на будущее или её отношение к их позорному грехопадению, ему интересно и то, и другое. — Завтра совет директоров будет обсуждать, как дальше работать с мелкими акционерами, — это означает, мать тоже не особенно страдает муками совести, и Франциск с гаденьким облегчением гладит её обнаженное плечо. — Нарцисс будет недоволен, — замечает он, помня досаду дельца от несостоявшегося свидания. Очередная некрасивая мысль приходит Франциску в голову — он забрал у Нарцисса женщину, чтобы насладиться ею самому. От всего этого ему снова становится не по себе, но головная боль не возвращается. — Зато Гиз будет в восторге, — ухмыляется мать. Ещё один её поклонник, который в противовес Нарциссу страдал от излишнего благородства. Екатерине нравилось его внимание куда больше, но и боялась она его сильнее порывистого Нарцисса. Франциск задумался, не пора ли начать называть родную мать по имени, раз уж они оказались в одной постели. — Я подвезу тебя завтра, — обещает он, гадая, повторится их нечаянное падение или нет. — Екатерина, — пробует он, и они оба несколько минут решают, нравится ли им такое обращение, чтобы в итоге так и не определиться. Имя не приживается, а вот запретные ночные свидания — вполне. Франциск искренне радуется сохранности личной жизни и частной собственности в Британии, раз за разом въезжая в гараж семейного особняка. Неспешными шагами он заходит в дом, снимает верхнюю одежду, и все повторяется снова и снова в самых разных вариациях. Сегодня мать не встречает его у входа. Значит, ещё не освободилась после рабочего дня — пара вечерних часов у неё всегда уходит на написание электронных писем и контрольные звонки. Франциск разогревает себе ужин, без особого аппетита ест и идёт в ванную. Может быть, стоило чаще встречаться с друзьми — он не видел никого из родни и близких знакомых уже несколько месяцев. Однако его сентиментальный порыв обрывают одним звонком. — Где тебя носит? — кричит в трубку Мария. Он хорошо представляет, как во время разговора она зло носится по комнате и грозит ему пальцем. — Моя мать хочет начать подготовку к свадьбе, а я не помню, когда ты в последний раз навещал меня, — на короткое мгновение она берет себя в руки, но потом её голос снова срывается. Они были знакомы с самого детства и вроде бы даже и правда любили друг друга в нежном подростковом возрасте. Франциск стал у неё первым и собирался исполнить свое великое предназначение, женившись на дочке делового партнера и друга отца. Потом его пыл поутих, как и искренние девичьи чувства Марии. И все же они по-прежнему собирались пожениться — их ведь с детства готовили к этому. Так казалось удобнее и проще. — Я занят. Перезвоню тебе позже, — спокойно говорит Франциск и кладет трубку. Мария давно научилась не ревновать его — в конце концов, какой смысл ревновать, если у твоего жениха ребёнок от твоей лучшей подруги — и понимать, когда он действительно хочет и может говорить, а когда лучше выждать. Наверное, они действительно могли бы пожениться. — Кто это? — мать стоит на пороге в чёрном шелковом халате, целомудренно прикрывающем колени, и желание жениться у Франциска заметно уменьшается. Она в самом деле красива для своего возраста. — Никто, — отвечает он, хотя, судя по враждебному тону, она все уже поняла. Она не выносила Марию и всегда выступала против этого брака. Франциск подхватывает её на руки и несёт в кровать. Морщины недовольства на лице матери разглаживаются, и он с готовностью развязывает пояс роскошного халата. У наследника огромного состояния хватало женщин, в основном, правда, молодых, но никто из них не носил такого красивого нижнего белья. Вернее, не умел носить. Даже Мария, неизменно одетая с иголочки, не всегда смотрелась настолько великолепно в замысловатых кружевах, да и, положа руку на сердце, хлопковые шортики с мультяшками шли ей куда больше. Мать же Франциска словно родилась в тонком и изысканном тёмном шелке. Расстегивая жемчужную застежку бюстгальтера, который стоил больше, чем чей-нибудь купленный на три зарплаты смартфон, он приходит к выводу, что это возраст придаёт ей привлекательности. Возраст, уход за собой и, бесспорно, страстный итальянский нрав. Франциску нравится ласкать её и раз за разом доводить до самой грани. У неё тонкий запах, без единого волоска кожа и прекрасный голос — стонет она просто потрясающе. Раз за разом переворачивая собственную мать со спины на живот и обратно, он начинает верить, что она и правда не солгала насчёт верности отцу: страсть в ней кипит постоянно, она соглашается едва ли не на все, намертво прилипая к его телу, занимая любые позы и тяжело дыша от дурацких пошлостей. Может быть, он переоценивает себя, а может быть, она и вправду изголодалась. Франциск не знает, как будет жить без всего этого, если наскучит ей или болезнь оставит его. Если конечно, он болен, а не развращен, как испорченные вседозволенностью золотые дети элиты, ведь уже давно он не страдает ни от мигрени, ни от видений. Наверное, Господь понимает желания превратно. В один из вечеров, таких же, как и все остальные, Франциск разговаривает с матерью, сидя за столом на огромной, тщательно вычищенной кухне, и вдруг замечает, что вместо привычного бокала вина на ночь она держит в руке стакан яблочного сока. Он и под пытками не ответил бы, почему это привлекло его внимание, но вопрос сам собой повисает в воздухе: — Почему ты не пьешь? — нога матери в тапочке с пушистым помпоном перестаёт раскачиваться из стороны в сторону и замирает. А Франциск вдруг вспоминает Лолу и её любовь к яблочному соку в последние месяцы перед рождением их сына. — Я беременна, Франциск, — просто отвечает мать и ставит стакан на стол. Ответ и сам пришёл Франциску в голову, но отказывается укладываться в ней. — Как это возможно? Ты ведь принимаешь таблетки, — он готов поручиться, что это так, и со своей стороны тоже никогда не забывал о защите, уже имея горький опыт излишней самоуверенности. — Всякое может случиться, — мать взволнованно чешет запястье и добавляет: — Я проходила стимулирующую гормональную терапию много лет, — Франциск знает, что это тоже правда. Его мать выскочила замуж в семнадцать, но дети ей удались далеко не сразу. — Это не всегда исчезает бесследно. — Что ты хочешь делать? — спрашивает он. Франциск готов поддержать любое её решение, но принимать его не ему. — Я говорила со своими врачами. Аборт опаснее родов. Твоя сестра дорого обошлась мне тогда, — она морщится и снова берётся за сок. Франциск видит, что она боится и в то же время не слишком готова рожать. — Я сохраню его, — эти слова выходят неправдоподобно твердыми, однако явно обдуманными не один час. — Ты ведь не замужем. Твоя репутация... — сам Франциск пока не определился с чувствами, сомнение борется с радостью. В конце концов, они богаты, а он хороший отец, даже если молод. И он любит её. Сейчас он понимает это предельно ясно — такой любви он не испытывал ни к кому. — Мы, слава богу, не в шестнадцатом веке живём, — мать смеётся, немного нервно, но искренне. — Мало ли, от кого я нагуляла. Все забудут об этом, не пройдёт и пары месяцев, — Франциск склонен согласиться — в век информации каждая новость имеет значение, она быстро распространяется, однако и так же быстро забывается. Если его мать приняла решение рожать и довольна им, Франциск может только порадоваться. Весь вечер беременная вдова ведёт себя как обычно, и он начинает думать, что все и правда настолько легко и просто. Пока не застает её плачущей в ванной. Она что-то бормочет и не может успокоиться, даже увидев его. — Этого не должно было случиться. Я так запуталась, Франциск. Прости меня за то, что я сделала, — она шепчет про тоску по мужу и о том, как он обошелся с ней, о том, как скучает по детям, о том, как тяжело руководить фармацевтической корпорацией одновременно с десятками мелких и средних фирм отца Франциска. Она не слаба, просто очень устала и потянулась к единственному, кто оказался рядом. Франциск прижимает её к груди и обещает помочь. На рождественские каникулы он лично зовёт домой Карла, Генриха и Марго. Все они приезжают, полные впечатлений и жизни, поднимая настроение и ему, и матери, чей живот ещё совсем не виден. Франциск думает, она не скажет им о ребёнке, но она говорит — во время семейного обеда. Братья и сестра Франциска молчат, застыв с удивлёнными лицами и раскрытыми ртами. Руки успешной бизнес-леди не дрожат, но их полная неподвижность бросается в глаза ещё больше. Она, как всегда, безупречна, в своём изумрудном платье и туфлях-лодочках. Безупречна и смиренна перед ответом своих детей. Наконец, Карл шокированно опускает глаза в тарелку, отодвинув стул, но так и оставшись сидеть, Генрих с широкой улыбкой выдаёт поздравления, а Марго вскакивает с места и крепко обнимает мать. Франциск смотрит на сестру и осознает: как женщина, пусть и совсем молодая, почти подросток, она понимает её лучше всех. Понимает и счастье, и горечь, ведь имя отца ребенка им, разумеется, никто раскрывать не стал. При взгляде на мать Франциску становится ясно, что и эту тайну она не собирается хранить вечно. Для Екатерины Медичи нет ничего важнее любви и доверия её детей. Весной они проходят генетические тесты в какой-то английской глуши, где находится филиал одной из материнских компаний. Для аборта в любом случае поздно, но они решаются узнать, что грозит их ребенку. Кажется, они оба близки к обмороку, когда врач спустя недели ожидания объявляет им о невероятно удачном результате — вероятность родиться относительно здоровым у младенца существенно выше пятидесяти процентов. Это отличная новость, которая облегчает даже тяжёлую беременность будущей матери. Она наконец-то может нормально спать, а Франциск пытается окончательно взять на себя семейные дела до момента родов. Разросшийся до невероятных размеров бизнес грозит довести даже не лишенного талантов управленца Франциска Валуа до нервного срыва. С трудом удерживая в руках компании из сфер медицины, фармацевтики, автомобилестроения, рестораторства и моды на протяжении всего нескольких месяцев, он понимает, что от части бизнеса в будущем все же лучше избавиться. В их семье у каждого было любимое дело, и каждый привык расширять его до невообразимых размеров. На всех стульях им явно не усидеть. Посещая очередной совет директоров, Франциск чуть было не пропускает рождение своего сына. Он мчится в больницу на всех парах, едва попрощавшись с коллегами. Там давно всё оплачено, в том числе молчание и полное игнорирование прессы. На всякий случай Франциск заходит с чёрного хода и с нестерпимым волнением идёт в палату. Его одолевают самые разные мысли — от полного счастья до полного ужаса. Но когда он видит младенца, все в мире перестаёт существовать. Ребёнок совершенно здоров и похож на него, как две капли воды. Франциск даже медлит от переизбытка эмоций, прежде чем взять его на руки. — Он прекрасен, — говорит мать, устало вытягиваясь на своей койке. В полной тайне врач предупредил Франциска, что роды вышли тяжёлыми и пришлось приложить огромные усилия, чтобы и мать, и ребёнок остались живы и практически здоровы — без последствий не обошлось, но для их случая они выглядят совершенной ерундой. — Как мы его назовём? — спрашивает Франциск, качая сына, с удовольствием пускающего слюни на его стерильный халат. На самом деле, они думали над именем, но решили сначала увидеть человека, которому предстояло его носить. — Эркюлем. В честь Геркулеса. Только на французский лад. Мне кажется, это не банально. И он очень сильный и упрямый малыш, — в их семье, конечно, существовала традиция называть детей французскими именами в честь древней родины, и все же Франциск искренне удивляется. — Эркюлем? В Британии? Как Пуаро? — он не может удержаться от смеха, хотя сложно было придумать более странное имя для современной Англии, чем его собственное. — Он может сменить его сам, если ему не понравится. Когда подрастёт, разумеется, — фыркает мать и тоже смеётся. Однако глаза её полны решимости. Ей нравится это имя, и от Франциска уже ничего не зависит. Спустя несколько дней он привыкает называть сына подобно герою греческого эпоса, как привыкает и проводить ночь в палате матери. Потом он забирает их с ребёнком домой и уже там привыкает ухаживать за малышом и совмещать роли бизнесмена и молодого отца. Такое совмещение даётся ему тяжело, но на сердце становится легче. Франциск замечает ещё одну особенность современного мира: в эпоху морали и гуманности в отношениях матери и сына могут видеть только отношения матери и сына, и ничего больше. За полтора года никому не приходит в голову, что он сблизился с ней, переехал в старый родительский дом и нянчится с «братом» по какой-то другой причине, кроме желания помочь неудачно устроившей личную жизнь матушке. Люди могут смеяться над его сентиментальностью, называть маменькиным сыночком, но, чтобы спать с ней, ему не требуется ничего, кроме хорошей охраны дома и плотных штор — прогнившее насквозь человечество предпочитает не замечать того, что творится у него под носом, нацепив маску этичности. Если что-то и огорчает Франциска, так это необходимость жениться. Мать предлагает ему просто разорвать помолвку, ведь отец давно мёртв, и никто не в праве настаивать на свадьбе, но Франциска гложет чувство вины перед ним и ответственность за Марию. В конце концов, она столько ждала. У неё богатая семья, она не пропадёт без него, и все же он обещал. Забрать свое слово, пусть новые странные отношения и помогли ему найти себя, Франциск не может. Его не так воспитали, а он сам больше всего ценил в людях преданность. Как-то вечером Франциск вскрывает сейф отца. Все официальные тайники вычищены сразу после аварии, а этот является личным, возможно, никто о нем и не знал. Франциск увидел его случайно — в детстве, во время игры в прятки. Отец тогда взял непутевого малыша за руку и, не ругая, объяснил, что здесь он хранит все свои секреты, которые никто не должен видеть, и что Франциск может завести такое же укромное место, где прятал бы собственные сокровища. Франциск так и сделал, а теперь, много лет спустя, решается разворотить отцовский тайник. Письма, фотографии, немного драгоценностей и безделушек, увесистая пачка фунтов и пистолет. Ничего особенного для крупной фигуры в бизнесе и политике. Франциск уже хочет положить все обратно, когда натыкается на отдельный лист бумаги. По мере чтения его глаза расширяются от удивления и омерзения. Брачный контракт. Вернее, черновик брачного контракта. Теперь Франциску понятно, куда и зачем так спешил отец, почему пытался обвинять жену в изменах и готов был на многое ради развода. Не только ради эфемерной мечты. Ради свадьбы с вполне реальной женщиной. Франциск достаёт телефон и не глядя набирает номер. Он чувствует жуткое, до тошноты сильное отвращение и плохо сочетающееся с ним облегчение. — Свадьбы не будет, — говорит он в трубку и не слушает ответ, мгновенно отключаясь. Мария для него больше не существует. Этот чертов дамоклов меч больше не висит над ним. Франциск убирает в сейф все его содержимое, встаёт и выходит на улицу. В Лондоне и пригороде опять дождь. Туман и непроглядная вечерняя темень. Франциск не курит, но сейчас ему отчаянно хочется затянуться сигаретой, чтобы успокоить мысли. Постояв на пороге некоторое время, он решает исполнить другое свое желание, гораздо более давнее. Прихватив кошелёк и ключи, он садится в машину и едет в самый дорогой и легендарный лондонский ювелирный салон. «Garrard & Co» уже закрывается, но самым богатым клиентам рады всегда. — Какой металл нравится вашей даме? — с вежливой улыбкой спрашивает у него консультант, и Франциск перечисляет ей все свои пожелания, так же ровно улыбаясь. Ни металл, ни камни, ни форма не важны. Важно совсем другое. Дома Франциск долго подбирает слова и так же долго уговаривает. Посуда бьётся, ребенок плачет, охрана осторожно интересуется, все ли в порядке, и он уверенно отвечает, что лучше просто не бывает. — Согласны ли вы... — да, лучше и правда быть не могло. Франциск счастливо надевает кольцо на материнский палец. Она хмурится, расправляет лиф своего элегантного, цвета шампанского платье, но потом все же оттаивает и целует его в щеку. Этот брак не законен, он никогда не будет иметь силы и совершается тайно, но для них он имеет жизненноважное значение. Какой-то старый афоризм вертится у Франциска в голове, и перед алтарем он вспоминает его целиком: «урок будет повторяться до тех пор, пока ты его не усвоишь». У Франциска полнейшее ощущение, что на этот раз он все усвоил верно.