Всего лишь друг

― Этот... этот... Родерих! ― Элизабет Хедервари горела праведным гневом, когда с утра ворвалась в большой особняк Байльшмидта и буквально с порога налетела на Гилберта. Тот, надо сказать, едва ли проснулся, а потому прибывал в виде весьма несобранном и растрепанном. ― Лиз? Гилберт порядком удивился даже не столько раздражению девушки, сколько тому, что она явилась именно сюда. Элизабет была редким гостем в доме Байльшмидта, куда чаще они встречались на прогулках или обширных балах, а порой и на поле боя. Сейчас, благо, текло мирное время, не обремененное походами и запахом пороха, отчего Гилберт, однако, скучал. Долгое спокойствие давило на нервы грустью и тоской, и единственной отрадой становился младший брат, которого Гилберт с особой любовью воспитывал как своего преемника. Байльшмидт учил его боевому искусству, учил грамоте, экономике и всем тем наукам, которые знал сам. Гилберт воспитывал строго, но в то же время не лишал юного Людвига и развлечений. Байльшмидт уделял младшему брату почти все свободное время и все же иногда позволял себе отвлечься, чтобы встретиться с Элизабет. Подруга детства и сама с возрастом увязла в делах и заботах, но былой крутой нрав Элизабет не угас, не сменился на покладистый девичий характер. Нет, Хедервари так и оставалась боевой, стремилась к приключениям и терпеть не могла запираться в четырех стенах. А потому компания Байльшмидта зачастую становилась отдушиной в череде однообразных и заунывных дней. ― Так что произошло? ― Гилберт только теперь заметил, что Хедервари растрепана до крайности, а натянутое явно впопыхах простецкое платье совсем перекосилось. Элизабет и вовсе с радостью носила бы мужскую одежду как в прежние времена, но, увы, с возрастом требовалось соблюдать хотя бы минимальный этикет. ― Родерих, вот что произошло, ― Элизабет со всей возможной яростью треснула ладонью по стене, так что по небольшой прихожей разлетелся глухой стук. ― Вот что, Байльшмидт, ты идешь со мной проветриться, иначе я разнесу все к чертям собачьим, ― прошипела сквозь зубы она. Гилберт рассмеялся под разгневанным взглядом и поспешил отвесить шутливый поклон: ― Как вам будет угодно, фройляйн. Только приведу себя в порядок, ― подмигнул он и прошел вглубь дома. ― Вольфганг! Присмотри за домом и проследи, чтобы Людвиг позанимался, я вернусь вечером! ― крикнул Гилберт дворецкому, зная, что тот точно услышит.

***

Лето в этом году выдалось прохладным и без удушающей жары, что Байльшмидта радовало особенно сильно. Он не выносил палящего солнца и в жаркие дни предпочитал отсиживаться дома или выбираться до рек. Нынешняя же погода располагала к прогулкам, а уж в компании Хедервари сам бог велел выбраться из заточения стен. ― Он мне будет указывать еще, что делать! Совсем страх потерял, ― Элизабет все еще негодовала, но злость постепенно утихала вместе с тем, как она высказывала все Байльшмидту, который, стоит отдать ему должное, слушал, не перебивая. ― Это ж какой заносчивой скотиной надо быть, чтобы пытаться загнать меня в рамки. ― А я всегда тебе говорил, что Родерих та еще сволочь, ― Гилберт пожал плечами. ― И именно ты меня всегда пытаешься убедить в обратном, ― поддел Элизабет он. ― Впрочем, мне кажется, тебе стоит ненадолго расслабиться и отвлечься от всей этой ерунды, Лиз. Замечательный же день! День и правда был замечательным. По извилистым улочкам городка сновали люди, занятые работой и срочными делами, где-то вдалеке слышалась песня барда на площади, а чуть поодаль играли дети. ― Нет, ну не прям уж сволочь... ― Элизабет потупила взгляд, чуть заливаясь румянцем. ― Он бывает очень обходительным и милым. Но порой доводит меня до белого каления! Гилберт промолчал и поджал губы. Обходительный, учтивый, интеллигентный Эдельштайн нравился девушкам намного больше, чем куда более грубый и вспыльчивый по натуре своей Гилберт. Они были как небо и земля с самого детства, порой на дух не переносили друг друга, порой поддерживали, но в целом отношения оставались натянутыми. Они стали еще более шаткими с тех пор, как на Родериха начала засматриваться Элизабет, а Гилберт для нее так и остался хорошим другом, с которым можно и подраться, и за жизнь поговорить. Байльшмидт мог обижаться, ревновать, но сделать с этим ничего не мог. ― Давай не будем о нем, ― Гилберт поморщился и насупился, поглядывая куда угодно, но не на Элизабет. ― Точно, ― тут же согласилась Хедервари. ― Я вот что подумала... ― заговорила она хитро, с азартным прищуром, как бывало в детстве, когда Элизабет замышляла что-то интересное. ― Пойдем в трактир, выпьем и хорошенько повеселимся? Гилберт так и замер на месте и вскинул брови: ― Это что-то новенькое... Я думал, ты предложишь поиграть с кем на деньги или подшутить над каким-нибудь графом, но трактир? Ты, часом, головой не билась? ― на губы Байльшмидта легла усмешка, а следом Хедервари ощутимо ударила его в плечо, но продолжила улыбаться. ― Великого герцога Байльшмидта знает каждый в городе, кто согласится играть? ― хмыкнула она, растягивая слова и поглядывая хитро исподлобья. ― А так, глядишь, чего задарма перепадет в трактире. Ну, пожалуйста, Гил, идем, ― попросила Элизабет и потянула Гилберта вперед. Тот лишь рассмеялся и кивнул: ― Ну раз уж великого... ― Байльшмидт, как ни пытался, но не мог сдержать довольства в голосе от явной лести. Элизабет прекрасно знала, как его подкупить. ― Черт с тобой, идем в трактир, ― согласился он, подхватывая ладонь Лиз и направляясь вниз по узким улочкам.

***

― Еще по одной, Генрих, ― Гилберт с треском опустил деревянную кружку на стойку трактира и сверкнул своими алыми, мутными от алкоголя в этот момент глазами. Его и правда сложно было не знать. Гилберт Байльшмидт, дворянин с крайне необычной внешностью, вызывал трепет и уважение у окружающих, хотя не обходилось и без страха. Элизабет еще помнила те времена, когда Гилберта в незнакомых местах принимали за посланника самого дьявола, и ни крест на груди, ни молитвы, что Байльшмидт покорно читал по утрам, перед сном или трапезой, не могли переубедить в этом людей. Их, однако, никогда не удивляло то, что Байльшмидт мало меняется с годами и не взрослеет. Это воспринималось как странная данность, и никто не обращал на нее внимания. Генрих кивнул и пошел еще за выпивкой, а на небольшом постаменте позади вдруг грянула музыка. ― Бродяги, ― Гилберт развернулся на звук и откинулся на стойку, с ухмылкой оглядывая выступающих. ― Они порой заглядывают сюда и, знаешь, играют весьма недурно. ― Мне нравится, ― кивнула рядом Элизабет, вглядываясь в разномастную группку людей. Один из них подмигнул ей и вдруг запел. ― Идем, ― Хедервари подхватила Гилберта за руку и тут же спрыгнула со стула. ― Куда это? ― не понял Байльшмидт, но девушка уже вывела его в центр трактира, где отсутствовали стулья и столы. ― Танцевать, Гил, танцевать, ― рассмеялась она и пустилась в пляс. ― Присоединяйся, ― поманила Элизабет к себе. Гилберт растерялся. Он не был любителем танцев, мог позволить себе их разве что на балах, но... Он смотрел на веселую улыбку Хедервари, на изящный стан в простецком платье, которое ничуть не портило ее, на светлые волосы, неряшливо собранные в свободную косу и подвязанные лентой, и невольно тянулся к Элизабет. ― Ну хорошо, ― усмехнулся он, вслушиваясь в быструю и веселую музыку, и сам подхватил ладонь Хедервари. Это не было похоже ни на один придворный танец, слишком скованный целым рядом ограничений и четких движений. Тут не было правил или указов, не было сотни вельмож, взиравших с недовольством или осуждением. Только простые люди, которые мало-помалу тоже присоединялись к круговерти, бродяги на сцене, которые смеялись и играли еще веселее, и угрюмый трактирщик, который нет-нет, но хлопал в ладоши. И Элизабет, такая веселая, озорная, с пьяными искорками в зеленых глазах и такой теплой ладонью в гилбертовой руке. ― А я думала, ты не танцуешь, ― смеялась после Элизабет, когда Байльшмидт легко подхватил ее на руки и закружил. ― Повода не было, ― усмехнулся в ответ Гилберт, ощущая невероятное спокойствие на душе. От алкоголя мир перед глазами немного плыл, но это был далеко не конец. ― Пойдем еще выпьем, ― словно в подтверждение мыслей сказала Хедервари и потянулась от общего веселья к стойке, где их уже ждали заботливо подставленные кружки. ― Спасибо, Генрих, ― поблагодарила она, прежде чем плюхнуться на стул. ― За дружбу, Байльшмидт, ― протянула она кружку вверх. ― За дружбу, ― довольно стукнулся своей кружкой с ней Гилберт и уселся рядом. Вокруг продолжалось веселье, а Гилберт думал, что был бы совсем не против, если бы дружба стала чем-то большим.

***

― Спасибо за гостеприимство, Генрих... ― Гилберт с трудом опустил на стойку мешочек с приличной суммой, чуть ли не в двое больше того, что требовалось, и сполз на ноги. Мир заметно поплыл перед глазами, горизонт пошатнулся, но Байльшмидт устоял и усмехнулся. ― Лиз, пойдем, тебе точно хватит. Хедервари почти лежала на стойке и довольно улыбалась своим мыслям. ― Гил, хоть ты тресни, но я не встану отсюда. Не смогу, ― он улыбнулась еще шире, пьяно захихикала и растеклась по стойке сильнее. ― Позвать вам конюха, господин Байльшмидт? ― Генрих наблюдал за юношей и девушкой с добродушной усмешкой. ― Карету пообещать не могу, но на телеге он вас доставит к дому. ― Обойдемся, ― Гилберт отмахнулся от слов и коснулся руки Элизабет. ― А ну-ка иди сюда... Хедервари точно не ожидала сильного рывка, от которого закружился весь мир, а такая надежная опора в виде стула исчезла окончательно. Элизабет тихо вскрикнула, повисла на чужом теплом теле, вцепилась пальцами в рубаху и только после этого с трудом осознала, что произошло. ― Ты, дурень белобрысый, я же могла!.. ― все испуганные и раздраженные слова прервались смехом и крепкими объятиями. ― Дурень, ― повторила она, пытаясь собрать ноги в кучу и опереться на них. ― Как земля тебя носит?.. ― С радостью, Лиз, ― хмыкнул Гилберт и крепче обнял Хедервари за талию. Отчего-то то, что Элизабет была так близко, знатно дурманило разум. Теплая, пахнущая цветами и алкоголем сейчас, с абсолютно не собранным взглядом... ― Гил, не смотри так, ― улыбнулась Хедервари и уткнулась головой в плечо. ― Господи, как же все кружится. Идем, нужно проветриться, и потом, может, я доберусь до дома. Ее язык страшно заплетался, складываясь в привычные слова. Гилберт лишь перекинул ее руку себе через плечо и с усилием потянул вперед. ― Давай, Хедервари, шевели ногами, ― легко поддел он, хотя самого ноги едва ли держали. Байльшмидт был вообще удивлен, что смог идти по относительной прямой, но у двери все же притормозил, чтобы не врезаться в нее. Дверь они открыли вместе, и свежий вечерний воздух ударил в лицо. На улице успело стемнеть, а прохладный летний день сменился еще более холодным вечером. Гилберту было жарко, и кровь, казалось, кипела в жилах от выпивки. Было так спокойно и хорошо. ― Ни черта не помогает, ― улыбнулась рядом Лиз, подставляя под легкий ветер лицо. Ее щеки горели ярким румянцем, но это только дополняло общий образ. Гилберт сглотнул и уткнулся лицом в пшеничные волосы, которые теперь лежали свободно на плечах легкими волнами. Коса давно расплелась, а лента потерялась где-то в трактире. Так Элизабет шло многим больше. ― Гил, ты чего? ― Хедервари хихикнула от теплой щекотки у шеи и поежилась от мурашек, пробежавшихся по телу. ― Пахнет приятно, ― прошептал Байльшмидт и прикрыл глаза, смакуя родной аромат. Элизабет слишком редко подпускала к себе близко, чтобы можно было ощутить тот без преград. ― Лиз, ты не дойдешь до дома, ― пробормотал он, совершенно сбитый с толку. ― Не дойду, ― согласилась Элизабет. Внутри все приятно опалило жаром и трепетом от такой близости. Так странно было испытывать нечто подобное, особенно рядом с Гилбертом. ― К тебе? ― спросила она и снова вздрогнула от резкого выдоха Байльшмидта. ― Ко мне, ― голос Гилберта заметно хрипел. ― Давай, Лиз, ноги в руки и помоги мне, ― прошептал, отстраняясь, он. ― Да иди ты, Байльшмидт, ― беззлобно усмехнулась она, но все же постаралась встать прямее. До дома Гилберта было не так далеко.

***

В особняк Байльшмидта они ввалились уже затемно, тихо смеясь в прихожей и едва ли еще в силах передвигаться самостоятельно. Алкоголь успел немного выветриться за время прогулки, но вот прошлое веселое настроение никуда не девалось. ― Господин Байльшмидт? ― Вольфганг был уже тут как тут, как всегда одетый с иголочки, точно и не ночь была на дворе. ― Ганс доложил о вашем прибытии. Приготовить постель и гостевую? ― ровный голос дворецкого звучал совершенно спокойно. ― Ты смотри какой серьезный, ― Гилберт попытался скорчить такую же каменную рожу, но смех раздирал изнутри и ледяного спокойствия не выходило за смешками. ― Господин, вы пьяны, ― Вольфганг не спрашивал, да и сложно было иначе объяснить расхлябанное поведение Байльшмидта. ― Негоже так вести себя в присутствии дамы, ― укорил он. ― Эта дама не против. Да, Лиз? ― Гилберт крепче обхватил ладонью талию, и Элизабет, смеясь, только кивнула, не в силах выдавить внятных слов. ― Будь добр, принеси нам выпить в зал. Думаю, мы с милой дамой продолжим наши задушевные беседы. Вольфганг кивнул и скрылся прочь, хотя в его взгляде и промелькнул укор. Гилберт даже не заметил его, слишком увлеченный тем, чтобы без потерь провести Элизабет по особняку и ни во что не врезаться. Они все же зацепились по дороге за табурет, и тот с грохотом рухнул. Гилберт смахнул неловко с полки, за которую ухватился, вазу ― она разлетелась на сотни осколков прямо под ногами, и это вызвало у Байльшмидта и Элизабет лишь смех. К тому моменту, как они опустились, наконец, на диван, стоящий в окружении кресел, зал заметно преобразился, а от прежнего порядка не осталось и следа. Но Гилберт лишь посмеивался и продолжал обнимать Элизабет одной рукой. ― Гил, меня больше не нужно держать, ― хихикнула Хедервари, но вопреки словам не отстранилась, а сама опустила голову на плечо Гилберта. ― Удивительно, что мы вообще добрались, ― тихо выдохнула она. ― Брось, ты разве сомневалась во мне? ― слабо ткнул ее в бок Байльшмидт и заприметил дворецкого, который уже расставлял перед ними выпивку. ― Спасибо, Вольфганг, ― отсалютовал Гилберт. Дворецкий только склонил голову и исчез в темноте дома, напоследок окинув взглядом учиненный за пару минут бардак. Они с Элизабет продолжили разговаривать, а за разговорами снова потянулся алкоголь. Гилберт сбился со счета, сколько раз доливал Хедервари и себе, мало что соображал теперь и понимал только то, что вряд ли когда-либо в жизни был пьян настолько. Ему было жарко, не спасала даже расстегнутая рубаха и прохладный воздух вокруг. Был ли он вообще прохладным? Элизабет тоже не походила сама на себя. Если поначалу она лишь опускала на плечо голову, то теперь беззастенчиво валялась на Байльшмидте, то и дело тянулась то к его волосам, то к его шее, норовила обнять, коснуться, прижаться ближе… Гилберта вело от всего этого. Он в каком-то забытье перебирал пшеничные волосы, неуловимо касался шеи, и все это не прекращая рваных бесед, которые становились все более бессмысленными и бессвязными. Гилберт пропустил тот момент, когда Хедервари с трудом забралась к нему на колени, а собственные ладони легли на девичью талию и поползли ниже. Остатки сознания забили тревогу, и Гилберт слабо дернулся, словно приходя в себя. ― Лиз, Лиз, Лиз… ― теперь Гилберт чувствовал ее запах слишком отчетливо, он заполнял все пространство вокруг, проникал под кожу и мурашками бегал по всему телу. ― Что мы творим? ― вопрос повис в воздухе, остужая его, давая вдохнуть глубже и спокойнее. ― Не думай, ― язык у Элизабет страшно заплетался, но ладони уверенно опустились на щеки, а сама Лиз была так до желанного близко. ― Просто расслабляйся, Гил, ― улыбнулась она, и уверенный поцелуй накрыл бледные губы. Гилберт не думал с этой секунды. Все мысли сосредоточились на юрком языке, возможно неумелом, но настойчивом поцелуе и горячих ладонях в собственных волосах. Гилберт сам подхватил эту пляску, как и тогда в таверне поддался желаниям Лиз и своим собственным. Байльшмидт всегда был согласен на любую ее авантюру, так чем эта была хуже? Горячий и тихий стон Элизабет мурашками прокатился по коже, когда Гилберт коснулся шеи. Он покрывал ее торопливыми и рваными поцелуями, прикусывал кожу зубами, а сам старался на ощупь разобраться со шнуровкой платья на спине. Та поддавалась с трудом. Петли путались под пальцами, Элизабет выгибалась в ладонях и мешала сосредоточиться, а ее вздохи, шумные, сквозь зубы, были слишком горячими и сладкими. Гилберт сходил от них с ума, так он думал, пока Элизабет не двинулась неловко на его коленях, и новая волна нестерпимого жара не опалила все тело. Платье все же рухнуло с плеч вместе с тонкой сорочкой. Гилберт не знал, порвал ли он к чертям шнуровку или все же смог разобраться с ней осторожнее, но в эту секунду его куда больше привлекала бледная кожа, не тронутая солнцем, и мягкие изгибы тела. Элизабет замерла под его взглядом, словно, наконец, осознала, что происходит и к чему все ведет. Она задохнулась, попыталась сказать хоть что-нибудь, но шершавая от мозолей ладонь уже опустилась на грудь, а следом по ней прошелся поцелуй, еще один, еще, еще… Снова. Снова. Снова. Весь мир закружился перед глазами, а жесткая поверхность дивана царапнула слишком чувствительную кожу. Где-то рядом разбилась бутылка, случайно сброшенная на пол. Гилберт навис сверху, а его алые, мутные от алкоголя глаза сверкнули желанием и возбуждением. ― Гил… ― Элизабет сама потянулась пальцами к его шее и попутно обхватила ногами крепкое тело Байльшмидта. Платье задралось выше, открывая тонкие, но сильные ноги, и Гилберт сглотнул, скользнул по бедру ладонью, а сам вернулся к груди, выцеловывая нежную кожу и очерчивая языком темные ореолы сосков. Все это было сущим сумасшествием. Бредом пьяных голов. Желанным, но таким запретным плодом… Гилберт чувствовал, как полностью плыло его сознание, а жар, казалось, затапливал собой всю голову без остатка. Думать было невозможно, когда Лиз в его руках выгибалась так откровенно и желанно, когда неяркий свет от свеч плясал рыжими бликами на ее подтянутом и сильном теле. Стыда не было за всеми мыслями. Не было скованности или страха, все заглушил собой алкоголь. ― Давай же, Байльшмидт… Элизабет изнывала ничуть не меньше его. Она елозила по неудобному дивану, пыталась податься выше и велась на каждую ласку, на каждое мимолетное касание. Выгибалась, шумно дышала и крепко жмурилась от удовольствия. Это было выше сил Гилберта. Ладонь скользнула выше по бедру, окончательно задирая платье. В глотке совершенно пересохло от одного ощущения разгоряченной и нежной кожи, а пальцы едва коснулись промежности, ощущая терпкую влагу. Элизабет замерла, распахивая широко глаза, а Гилберт провел увереннее выше, чувствуя ладонью чужое возбуждение, горячее, влажное, исступляющее. Элизабет коротко вскрикнула, когда пальцы осторожно, на пробу, скользнули внутрь. Это не было больно, но так непривычно и не изведано. Так желанно в данный момент… Она подалась ближе руке и уткнулась в мужское плечо, чувствуя запах тела и табака, который Гилберт так часто курил, чувствуя жар чужой кожи и чужое выжидающее напряжение. Пальцы двигались неторопливо, изучающе, а Элизабет все больше терялась в их движениях и задыхалась от близости. Все было таким новым и непривычным, и в то же время Хедервари ни за что не хотела останавливаться. Сердце барабанило набатом в ушах, Лиз не могла толком вдохнуть, сбиваясь на короткие выдохи, от которых кружилась голова и так не доставало воздуха, а тело подводило ее, выгибалось навстречу рукам, само тянулось к этому чертовому Байльшмидту. Она всхлипнула слишком громко, когда напряжение стало нестерпимым, а по всему телу прошла приятная и такая желанная судорога. Элизабет вцепилась пальцами в спину, скомкала рубаху, ощущая сильную дрожь во всех конечностях, а после почувствовала и чужое движение. ― Ну же, ― хрипло выдавила она, облизывая пересохшие губы и отрываясь лишь на миг, чтобы увидеть совершенно потерянный алый взгляд. В сердце разливалось приятное тепло от этого взгляда, Гилберт с трудом расправился со штанами, отбросил их в сторону, а после коротко выдохнул. ― Прости, ― его голос хрипел даже сильнее, чем обычно, но Лиз лишь рассмеялась и впилась в губы поцелуем. В нем потонул и болезненный стон от настойчивого, ощутимого толчка. Гилберт ощущал чужую дрожь, ощущал, как сильнее вцепились в спину пальцы, но и собственное тело подрагивало от нестерпимого желания и жара. ― Прости, ― повторил с трудом он прямо в губы, но Элизабет лишь ближе притянула его к себе, надавив пятками на поясницу. Гилберт старался не торопиться, ощущая, как все естество буквально разрывается от жаркой и приятной тесноты. Элизабет постепенно дрожала все меньше, постепенно разжала ладони и просто обняла за плечи, постепенно начала подмахивать сама, совсем тихо постанывая рядом с ухом. Байльшмидта это лишь сильнее подначивало, а все мысли и ощущения окончательно мешались в белобрысой пьяной голове. Последнее, что он четко помнил, это как с хриплым стоном выгнулась в его руках Элизабет, и как у самого перед глазами заплясали темные искры.

***

― Вольфганг? ― белокурый мальчишка приоткрыл дверь опочивальни и осторожно выглянул наружу. Дворецкий и правда стоял здесь, поправляя картины на стенах и задумчиво смахивая с них невидимую пыль. ― Господин Людвиг, ― Вольфганг немного склонил голову, а взгляд его сделался серьезным и строгим. ― Еще ночь, господин, вам стоит вернуться в кровать, ― настойчиво проговорил он. ― А где братец Гилберт? ― мальчишка смял в кулачках ночную сорочку и прислушался к странным звукам внизу. Кажется, что-то разбилось. ― Он так и не зашел ко мне на ночь, ― Людвиг опустил взгляд в пол и поджал губы. ― Он вернулся домой, господин. Вместе с Элизабет, ― просто ответил ему мужчина. ― Значит, я могу спуститься и поздороваться? ― в глазах Людвига заискрилась надежда, но Вольфганг лишь мягко качнул головой и опустил широкую ладонь на мальчишечье плечо. ― Все с утра, господин, ― произнес он и настойчиво подтолкнул Людвига к двери. ― А сейчас вам нужно вернуться в постель. Вольфганг неторопливо отвел Людвига обратно в покои и плотнее закрыл массивную дверь. Он уложил мальчика в постель и накрыл его одеялом, как то обычно делал Гилберт, а сам присел на край кровати, ожидая, пока Людвиг уснет. Вольфганг знал, что ни Людвиг, ни Гилберт не были людьми, и что оба были многим старше его самого. Дворецкий помнил обоих несколькими десятками лет ранее, и мог с уверенностью сказать, что оба мало чем изменились, тогда как его лицо успело покрыться старческими морщинами. Шум внизу, наконец, стих, и Вольфганг подхватил подсвечник и неторопливо двинулся к лестнице. Элизабет и Гилберт, крепко обнявшись, уже спали на неудобном диване, а рядом стояло несколько початых бутылок с алкоголем. Дворецкий лишь укоризненно покачал головой, а следом накрыл обоих людей пледом с кресла и затушил почти догоревшие свечи. Шумная ночь, наконец, сменялась спокойной тишиной до утра.