Она не позволит мне почувствовать

Я лежу, свернувшись клубком в углу комнаты. Голые белые стены мне не видны – вокруг слишком много людей. Я никогда не собирала их. Они сами пришли ко мне - кто-то уже давно хотел уйти, но не мог, кому-то нравилось упиваться мной. Без разницы. Все равно все одинаково отвратительны. Они стали приходить ко мне еще в детстве. Когда уехал отец, я долго стояла во дворе, не в силах поверить в это, и ко мне подошла Тоска. Бледная, как будто размытая слезами женщина в платье из голубой органзы. Она просто встала рядом со мной и, ничего не говоря, ушла, как только за мной вышла мать. Родителям и друзьям я ничего не сказала. Потом, через полгода, отчим впервые поднял на меня руку. И я, наверное, была странным ребенком, потому что вместо того, чтобы заплакать, я увидела в застилающем зрение красном тумане Ярость. Какого-то угловатого, сильного мужчину, из которого торчало с десяток кухонных ножей и тесаков. Он непрерывно сплевывал кровь, и в каждом ее сгустке виднелся зуб. Я стала считать эти зубы – один, два, пять, двадцать три.…И, наверное, только поэтому отчим отстал от меня. Тогда я впервые была благодарна их появлению. Через пару месяцев я попала в больницу. Это было какое-то замшелое, убогое здание с замшелыми и убогими пациентами. Меня положили в одну палату с девочками, умирающими под трубками капельниц. Когда по ночам они начинали надсадно кашлять и всхлипывать, из тени выходил Ужас. Тонкими руками он обнимал меня, прижимал к себе, и рук у него было так много, и все они были холодные и липкие, и в голове от его прикосновений становилось гулко. Мне хотелось убежать от него, вырваться из объятий, но я продолжала лежать, скованная Ужасом. Затем они ушли. Наверное, я не вспоминала о них где-то год или два. Не скажу, что сильно радовалась их отсутствию – да и не печалилась, если уж на то пошло. Когда я была в средней школе, мать с отчимом решили переехать в другой город. Как только я узнала об этом, из-под кровати моей комнаты выползло Одиночество. Оно было мягким и теплым, длинным как змея и всюду следовало за мной. Обвивая мое тело, валило на пол, и не отпускало. Мне было так хорошо с ним, что я не сопротивлялась где-то месяц – все время, пока родители поспешно собирали вещи и перебирались в новую квартиру. Но затем, когда оказалось, что места слишком мало и меня поселят в другой квартире с тетей, оно обиженно зашипело и ушло. Я недолго была одна – спустя день, как только я разлепила глаза и смогла осмотреть свое новое жилище, в комнату вошло Презрение. Склизкое, размытое, оно следовало за мной и окидывало взглядом множества глаз все углы, выискивая недостатки. И с тех пор оно поселилось в моей доме, встречая меня из школы каждый день. С тех пор они стали все прибывать и прибывать. На последних уроках со мной за парту садилась Усталость – высокая бледная девушка с подглазниками и множеством зевающих ртов по всему телу. Каждый раз, когда к тете приходили знакомые, тенью за мной возникала Мрачность в черной сутане, расшитой вороньими перьями. Она укутывала меня своими волосами цвета ничего и мазала лицо сажей. Перед каждым тестом между страниц учебников выползал Стресс и наваливался на меня, придавливая к столу, дергая за волосы острыми зубами. В короткие часы покоя в окно приходила Рефлексия и просто сидела рядом со мной в своей шали из мыслей и задавала мне вопросы, иногда смеясь. Но однажды я не удержала их в своей голове и проговорилась подруге – как то глупо, что-то вроде «Каждый раз, когда я отвечаю на химии, Беспомощность так сильно трясется у меня под партой, что я волнуюсь, не сломается ли она». Она рассказала учителю, тот – матери с отчимом. Они отправили меня к психологу, не слушая меня и утверждая, что так лучше. Психолог был похож на Разочарование – такой же насупленный и постоянно трогал лицо. Мы входили к нему целым отрядом – я, Раздражение и Опасение. Врач пытался выведать у меня о них, как они выглядят, почему, по моему мнению, они меня преследуют. Я, уныло поддаваясь Отрицанию, мотала головой, утверждая, что никого я не вижу, я совершенно в порядке, все со мной хорошо. Доктор вздохнул и, махнув рукой, отпустил меня. Через неделю я вернулась в школу и даже не удивилась, когда подруги стали отворачиваться и игнорировать меня. В тот день ко мне вернулось мое Одиночество – уже не такое мягкое, оно отрастило острые шипы в шерсти и кололо меня ими, впрыскивая яд. Как ни странно, с появлением Одиночества их приходы не прекратились – душащий меня змей отпугивал всех знакомых и близких, но ни разу не огрызнулся даже на мерзкую Ранимость. В то время меня это мало волновало – я скорее думала о том, как вдохнуть лишний грамм кислорода, пока мне не свернули шею. Я ушла из дома тети так скоро, как только смогла. Уехала подальше от останков семьи, пыталась скрыться от петли на шее, по-быстрому устроившись в общежитии и начав учиться на психолога – так сказать, занялась самоанализом в промышленном масштабе. В одной комнате со мной жила бледная, как тень наркоманка и какой-то вечно гуляющий по барам трансексуал. Последний несколько раз пытался толи избить, толи изнасиловать меня – но каждый раз на шум прибегала склочная старушка и вышвыривала его из дома до следующего утра, а я оставалась сидеть в ногах у своей Злобы, протыкающей мои веснушки острыми когтями. Обучение пошло легче, чем я думала – Одиночество оставило меня, как только я первый раз заявилась на занятия. В мои студенческие годы я впервые увидела одну из своих любимых – я тогда сидела в баре за стойкой, громко и пьяно смеясь какому-то парню в лицо и откидывая волосы с оголенных плеч. Я была слишком нетрезвой, чтобы сфокусировать взгляд – или она и правда была такой разноплановой – но когда я смотрела на нее, то видела одновременно и женщину в коктейльном платье с бокалом вина, и толстого парня с сальными волосами и пустым взглядом свинячьих глаз, и смеющуюся тонкокостную девочку в неоновых одеждах, и много кого еще, как будто наслоённых друг на друга личностей, в тоже время являющихся одним и тем же человеком. Потом, когда на следующее утро она же выскабливала мне мозг стаканом из-под вина, я наконец-то смогла рассмотреть ее – Опьянение. Судя по тому, как часто я видела ее, мы могли бы стать хорошими подругами. Однажды я успела заметить краем глаза Страсть – полную женщину в оборванных одеждах, раскрасневшуюся и тяжело дышащую. Ощутила трясущиеся руки Трепета, когда сдавала скучающему преподавателю последний экзамен. Испытала удар молота – Шок возник внезапно, когда родители решили навестить меня в моей новой квартире. Их было бесчисленной множество, и они сменялись так быстро, все ускоряясь с каждым днем, иногда нависая надо мной целыми толпами, разрывая на части липкими и жаркими руками, царапая лицо когтями и вонзая инеистые клыки в вены на шее, руках и бедрах. Я плакала, раздираемая ими, и тонкие змеиные языки тут же слизывали слезы, высасывая глазные яблоки и шепча что-то страшное – я давно уже перестала слушать. Вот как я докатилась до этого. В комнате, заполненной ими до отвала, так, что я не понимаю, как стены еще не сломались под таким натиском, я лежу, закрыв лицо руками и молчу. Раздираемая, разрываемая, уничтожаемая, я просто жду, когда они соскоблят всю плоть, вытянут все нервы и обмотаются ими, сотрут кости в пыль, слижут ее с пола и уйдут. Наконец-то уйдут от меня. Но все внезапно обрывается. Страшный клекот, шипение и треск, издаваемый ими, прекращается в один миг. Я думаю, что я оглохла, что они съели мои уши, и невольно поднимаю голову. И вижу белые стены. А посреди комнаты стоит одна. Она не черная – она скорее как дыра в пространстве, как ничто, как антиматерия, кусок космоса посреди комнаты. В ней сверкают звезды – одиночные, не складывающиеся в созвездия бледные искры. Она стоит, без лица, без рук и ног – одна лишь фигура. Тень, отбрасываемая мной. Я тянусь к ней – и она отрывает кусок космоса от себя, переливается, полностью повторяет мое движение. Я встаю, подхожу к ней – и она идет навстречу. Медленно и неотвратимо. Мне не страшно, когда я прикасаюсь к ее руке – Страх с синими венами на костлявых руках ушел. Мне не одиноко, когда ее тело обволакивает меня – длинное Одиночество уползло в щели. Я не чувствую ничего, когда она полностью поглощает, проникает в поры, циркулирует по венам и просачивается в душу. И я больше никогда ничего не почувствую. Она не позволит мне почувствовать. Моя Апатия.