Давид и Голиаф

Для большинства солдат разведотряда самое страшное — выходить за стены, для меня самое страшное — возвращаться. Невозможно привыкнуть к этим скорбным лицам, к сдавленному рыданию матерей и презрительным взглядам толпы. Мы никогда не возвращались героями, всегда — только проигравшими. И это было самым трудным. Эрен принес нам надежду. Я думал, что наконец-то смогу доказать всем, что наши жертвы не напрасны, приблизиться к разгадке тайны, которая мучила меня всю жизнь. Но эта надежда обошлась нам слишком дорогой ценой. Мы отбили Эрена у титана женской особи, но потеряли столько солдат, включая весь спецотряд… Устало опускаю голову на руки. Как бы я хотел жить нормальной, человеческой жизнью — завести жену, детей, освоить какое-нибудь ремесло, но знаю, что не могу. Неправильность, исковерканность мира, в котором мы живем, никогда не дала бы мне покоя. Я выбрал путь солдата, и я с него не сверну, каким бы трудным он ни был. Гулко хлопает дверь. Стоишь на пороге, скрестив на груди руки. Сверлишь недобрым взглядом. Смотрю на тебя и думаю: “Откуда в тебе столько злой силищи, Леви? В каких темных глубинах черпаешь ее?”. Тебя не сломить. Я видел сегодня твое лицо, когда отец Петры сбивчиво сыпал ее биографией, а ты, скорбно и смиренно, вкладывал нашивку в его руку. Меня хранит мой статус. Окруженный ореолом недосягаемости, я прохожу сквозь толпу в своем мрачном позоре. А слезы родственников, презрение горожан, все это — остается вам. — Эрвин, мать твою, возьми себя в руки! — раздается над ухом. Садишься в кресло напротив. Смотришь пристально и враждебно. Чутье не обманывает тебя, мой маленький смертоносный воин. Ты всегда знаешь, когда я уже на грани. И всегда приходишь. Мне страшно, потому что сегодня тебе должно быть хуже, чем мне. Ты потерял весь свой отряд. Ты ранен. Но ты все равно здесь. Когда это началось? Я не помню. Когда впервые ты преподнес мне свое горько-сладкое лекарство, что на короткий миг освобождало от ответственности и тяжелого чувства вины? — Завтра ты должен выступить перед советом, — выплевываешь ядовито. Я знаю. Я должен. И так и будет. И с утра я буду вновь командором Смитом, высеченным из гранита и стали, не знающим сомнений и страха, готовым на любые жертвы ради правды, но сейчас… я просто не могу. Тяжело вздыхаешь, сжимаешь кулаки, а серые глаза темнеют, отливая тяжелым свинцом. Я знаю, что это значит. Пересекаешь кабинет, открывая дверь спальни, и из глубины мрачного полумрака слышу властное: — Сюда. Быстро. И мне хочется протестовать. Хочется сказать: “Не надо, Леви. Я справлюсь”, но тело не слушается, и словно под гипнозом шагаю в вязкую темноту. За тобой. Сидишь, по-хозяйски развалившись в кресле, нога на ногу, наблюдаешь из-под полуопущенных. В бледном свете луны, что пробивается через штору, вижу, как блестят твои глаза. Чувствую себя чертовым кроликом, зависшим перед открытой пастью удава. — На колени, — выдыхаешь. И словно неведомая сила бьет меня в спину, падаю, как подкошенный, смиренно и преданно ловлю твой взгляд. Каждый гребаный раз не могу поверить в то, что это происходит на самом деле, в то, что твой голос имеет надо мной такую власть. Вцепляешься в волосы, с силой оттягивая, запрокидывая мою голову назад, наклоняешься и жарко шепчешь в лицо: — Тебе ведь это нужно, верно? Пощечина. Звенит в правом ухе. В темноте твои глаза почти черные, в них плещется вся горечь мира, и я тону в ней. Чувствую, как последние капли воли покидают меня. Командующий разведотрядом, вершитель чужих судеб, лидер крыльев свободы уходит, забирая с собой всю ответственность, весь тяжкий груз. И остаюсь только я. Я настоящий. И кто-то, кто сильнее меня, пусть даже всего на несколько часов. Тянусь к тебе, пытаясь поймать твою руку. Еще одна пощечина. Резко встаешь и, схватив за волосы, тащишь к кровати. Не сопротивляюсь. Иногда, отдаваясь воспоминаниям, думаю — как такое возможно? Я вдвое больше тебя. Но ты укладываешь и десятиметровых титанов. Куда уж мне. Вяжешь мне руки УПМ. Тонкая кожа больно впивается в запястья. Мог бы вырваться, но не хочу. Утыкаешь лицом в подушку, фиксируешь и дергаешь из шлевков мой ремень. Срываешь форменные брюки одним движением. Полуголый, распластанный, лежу перед тобой в предвкушении, но ты медлишь, перекладывая из руки в руку ремень: толстый, широкий, с тяжелой бляхой с крыльями свободы… Я знаю, что тебя это не возбуждает ни капли. Теперь знаю. У тебя свои мотивы, о которых ты никогда не расскажешь. Наконец, наклоняешься и шипишь в ухо, обдавая горячим дыханием: — По десять за каждого. За моих — двадцать. Чувствую, как низ живота сводит сладкой судорогой, и ненавижу себя за это. Инстинктивно дергаюсь, пошло отклячив задницу. Господи, Эрвин, ты омерзителен. — Можешь не считать, — разрешаешь милостиво. Отходишь назад, примеряешься. Первый удар ложится на кожу алеющей полосой. Бьешь четко, с одинаковой силой и промежутками. Десять. Двадцать. Тридцать. Не могу не считать. Боль сладко топит разум, убивая чувство вины. Невольно выгибаюсь навстречу, когда ты берешь паузу. Удары становятся жестче, сильнее, и я чувствую как кровь приливает к члену. Мечусь по кровати в этом адском безумии, трусь о простыни, кусаю подушку. Ненавижу себя за то, что главный ингредиент в этом коктейле — моя похоть. Останавливаешься, обходишь меня и, наклонившись, тихо шепчешь: — А это за моих. Железная бляха опускается на задницу, кажется, вспарывая кожу. Боль адская, безумная, спасительная. Не могу сдержаться, мычу в подушку. Но ты не знаешь пощады. Впрочем, она мне и не нужна. Удар приходится куда-то ниже ягодиц, задевая яйца, и захожусь звериным воем. В голове гулко и пусто, в ней мечется только: “Когда же это закончится? Пусть— никогда”. Мыслей — нет. Чувства вины — нет. Ответственность — сейчас твоя прерогатива. Вкладываешь всю силу в последний удар. Знаю, за Петру. За ее старика. За то, что оставил тебя там. Дышу тяжело, рвано, чуть перекатываюсь на бок, пытаясь поймать твой взгляд. Стоишь над кроватью, смотришь внимательно, думаешь — достаточно мне или нет. Но мне всегда мало. Хватаешь за волосы, рывком ставишь на колени и снова утыкаешь в подушку, с недовольным: — Я, кажется, не позволял. Чувствую, как между ягодиц капает масло. — Леви, не надо… — слабо протестую, потому что знаю, как буду презирать себя уже завтра. — Заткнись, — грубо сжимаешь яйца, вызвав болезненный стон. Скользишь рукой вдоль исходящего смазкой члена. Не могу устоять. Темные глубины безумия распахивают передо мной свои объятия, и я падаю в них. Толкаюсь в твою руку, растворяясь в собственной похоти. По-хозяйски оглаживаешь напоротую задницу, и я чувствую, как твои пальцы ныряют в меня. Тянешь грубо, не церемонишься. Один, второй, третий. Вбиваешься до самых костяшек, жестко, правильно, так что искры сыплются из глаз. Хочу кончить, но не даешь, сжав мошонку, тянешь сладкую пытку. Жую подушку, держусь из последних сил, чтобы не заорать, не начать умолять. Наконец, разжимаешь хватку, продолжая второй рукой долбить мою дырку, проходишься вдоль члена, обхватываешь головку и резко передергиваешь. Этого достаточно, чтобы в моей голове вспыхнул алый пожар, перед глазами заметались круги и, сверкнув молнией, сознание разорвало на мелкие осколки. Прихожу в себя уже развязанный. Тело сладко ломит и болит, чувствую мокрое пятно на простыне, жжение в растянутой заднице и как горит огнем напоротая кожа. Смотрю, как ты брезгливо вытираешь руки полотенцем и тут же отправляешь его в мусорное ведро. Спокойный. Безразличный. Такой, каким должен быть. Словно ничего не было. Выходишь, бросая через плечо: — Завтра совет. Ты нужен нам, Эрвин. Оставляешь меня одного: жалкого, растерзанного, опустошенного. Голиаф, сраженный маленьким Давидом. Я не знаю, зачем тебе это нужно, Леви. Но ты точно знаешь, что это нужно мне. И всегда приходишь. Приходишь, чтобы хотя бы ненадолго избавить меня от призраков прошлого, горького чувства вины и давящей грузом ответственности. Приходишь, чтобы хотя бы несколько минут я смог побыть и слабым, и жалким, и покорным. А завтра все будет как всегда. С утра я снова буду командором разведотряда — Эрвином Смитом, высеченным из стали и льда, не знающим сомнений, готовым идти на любые жертвы ради великой цели… Но это будет завтра, а сейчас мне остается мокрое пятно на простыне, саднящая задница и чувство, что железная рука, сжимающая сердце, хоть немного ослабила хватку...