на счёт три мы свободны

      Проблемный подросток. Они повторяют «проблемный подросток» с такой буднично-повседневной интонацией, словно Чанбин — неоплаченный счёт за электричество, закончившаяся туалетная бумага или нестиранная одежда. Небольшая проблема — очередная, с которой разобраться раз плюнуть и забыть в следующую минуту под натиском десятков других, более важных.       Они повторяют «проблемный подросток», и в их глазах не сквозит ни намёка на жалость или сострадание — рутинная работа, за исполнение которой они получают копейки.       Один из множества, каких они видали десятками и сотнями.       — Со Чанбин, семнадцать, отец взят под стражу по делу грабежа, мать значится погибшей, — соц работник передаёт личное дело в руки директора, пока та, растянув и без того тонкие губы в подобие улыбки, оглядывает Чанбина с головы до ног. — Попал в участок с ещё группой подростков за пьяный дебош. Как выяснилось позже, жил один на протяжении уже нескольких месяцев, потому был направлен к вам.       Женщина пробегается взглядом по страницам, несколько раз облизывая ярко-алые губы. Чанбин чувствует, как вязкий ком отвращения и тошноты пробирается из самых глубин к горлу, и сжимает руки в кулаки с такой силой, что, кажется, вот-вот пальцы пройдут насквозь, показавшись с тыльной стороны ладони.       — Ну что ж, Со Чанбин, — директриса наконец отрывается от его дела и скрипит стулом по паркету, поднимаясь с места, — добро пожаловать.       Чанбин с трудом сдерживается, чтобы не сплюнуть тошнотворный ком в её лицо. //       Чанбин ненавидит приют и каждого его обитателя с первой секунды, как только из окна машины видит старое трехэтажное здание, которое отныне почему-то должен называть домом. Даже раньше: едва услышав о нем из речей соц работников и участковых. Ненавидит до дрожи в коленях, до блестящих от слез глаз, потому что он совершенно точно не должен здесь находиться — в месте потерянных и брошенных сирот, в месте лжи и притворства, в месте, где мир ограничивается стальными решетками на окнах, высоким забором и поблеклой затоптанной травой, проплешинами разбросанной по территории.       Это место другое, и Чанбина здесь быть не должно, потому что он тоже другой.       Чанбин ненавидит приют и каждого его обитателя с первой секунды, но с тем, что это место его пребывания ещё как максимум десять месяцев до совершеннолетия (как минимум пару недель до того как придумать план побега), смириться, наверное, стоит. Легче от этой мысли не становится ни на грамм, наоборот — горящие искры в глазах распаляются сильнее, а желание нырнуть в ближайшее окно, пока его ведут в его будущую комнату, и сбежать, перепрыгнув через забор, стучится настойчиво и бьёт пульсом по вискам. Чанбин дышит через раз, медленно считая до десяти и пытаясь успокоиться: ещё рано.       Их в комнате пятеро, включая теперь Чанбина. С виду все его одногодки, кроме разве что сидящей на дальней кровати коротко стриженной девочки — та выглядит на пару лет младше и единственная смотрит на Чанбина во все глаза, проявляя хоть какой-то интерес.       — Дети, это Со Чанбин, теперь он будет жить с вами, — Чанбин замечает, как один из парней, сидящий за столом, болезненно морщится на первом слове, но так и не отрывает взгляда от тетради, быстро что-то записывая и поправляя очки. — Вот твоя кровать, — воспитатель бегло машет в сторону. — Располагайся, я принесу постельное.       Двери за женщиной захлопываются, комната погружается в звенящую в ушах тишину. Чанбин стоит посередине ещё несколько секунд и ждёт — сам не знает чего, точно не теплого приветствия соседей, но хотя бы какого-то внимания. Нехотя подойдя к своей кровати, присаживается на жёсткий матрас и косится на остальных — девочка по соседству всё ещё по-странному таращится, остальным же едва ли есть дело: очкастый пялится в тетрадь, ещё двое переглядываются между собой и общаются какими-то непонятными жестами. Смахивает больше на сумасшедший дом, чем на детский приют, и сбежать хочется в разы сильнее.       Воспитатель появляется на удивление быстро, вручает стопку белья и перед уходом зачем-то тянется к чанбиновой голове. Чанбин отшатывается резко, как от огня, за мгновение до того как чужая ладонь касается его волос, и замечает вытянутые в тонкую линию морщинистые губы. В груди щемит и за секунду разгорается пламя.       — Чанбин, ты не должен-       — Почему бы вам не заткнуться и оставить меня в покое!       Слова вылетают сами собой, автоматной очередью выстреливают в лицо и заставляют женщину оторопело замереть. Она отдёргивает руку скорее машинально, вздыхает и торопливо уходит, не сказав больше ни слова. Чанбин даже чувствует укол вины в какую-то долю секунды, когда смотрит вслед на закрытую дверь, но всё скоро заглушается комом злости, ненависти и обиды на весь мир, что давят до боли в грудной клетке.       Постельное он так и не расстилает — ложится на голый матрас, свернувшись и подогнув колени, потому что в таком положении болит, кажется, немного меньше. Он не хочет плакать, но слёзы отчего-то сами начинают литься из-под прикрытых век, обжигая щёки, — приходится отвернуться к стене, подальше от чужих любопытных глаз.       Чанбин сам не замечает, как засыпает быстро, хотя часовая стрелка дошла едва ли до шести вечера. Последнее, что он слышит, прежде чем полностью погрузиться в сон, — как соседи по комнате спорят о чём-то неразборчиво, шёпотом произнося его имя. //       Когда он просыпается, на часах начало двенадцатого. В комнате царит полумрак, разбавляемый узкой полоской лунного света прямо посередине и включенной настольной лампой в углу. Чанбин оглядывается по сторонам: несколько кроватей у противоположной стены пустуют, на соседней лежит завёрнутый в одеяло ком, отдалённо напоминающий человеческие очертания, за столом в тусклом свете лампы, сгорбившись, сидит очкастый. Чанбин видит только спину, но почему-то не сомневается, что это он.       Удушливый комнатный воздух вязнет в лёгких, не позволяя вдохнуть полной грудью, возвращает ощущение запертой клетки. Выйти прогуляться — не желание, а необходимость, без которой Чанбин точно задохнётся, поэтому он по-быстрому накидывает куртку. Его останавливает мягкий голос позади.       — Нам нельзя выходить после отбоя, — очкастый отрывается от книги и через плечо смотрит на уже взявшегося за дверную ручку Чанбина. — Если тебя заметит охранник, будешь наказан.       — Мне плевать, — бросает Чанбин сквозь зубы, дёргая ручку на себя и намереваясь уйти, но почему-то снова замирает, услышав своё имя.       — Чанбин, — голос парня твёрже, — из твоего глупого детского упрямства не выйдет ничего хорошего. Тебе лучше вести себя тише и не искать приключений хотя бы первое время, пока местные к тебе не привыкли и не приняли, — он хмурит брови и в свете лампы, остро выделяющем скулы, выглядит взрослее. Чанбин правда на секунду чувствует себя нашкодившим ребёнком, и нахлынувшая злость от ненавистного чувства огнём течёт по венам, заставляя до боли сжать дверную ручку в пальцах. Кто он такой, чтобы снова делать из Чанбина несмышлёного дурака; кто они, чёрт возьми, такие, чтобы знать, как ему поступать и что делать.       — А то что? — едко усмехается он в лицо соседу, — что мне могут сделать? Что мне могут сделать хуже, чем есть? — глаза неконтролируемо мокреют и голос срывается. — Я и так на дне, ясно?       Чанбин вылетает из комнаты, хлопнув дверью, прежде чем ему успевают ещё что-либо возразить. Стук разносится по всему этажу, и даже сам Чанбин вздрагивает от испуга, смахивает слёзы в уголках глаз и быстро шагает прямо, спускаясь по лестнице и петляя коридорами — не важно куда, главное дальше от комнаты, от душного удушливого воздуха, от людей, знающих и понимающих больше, чем он сам.       В груди разрастается зияющая чернотой дыра, засасывающая и поглощающая изнутри, воронкой скручивая внутренности. Один выдох — и Чанбин разрыдается, спустит натянутую пружину, выплёскивая рвущуюся наружу истерику. Он закусывает губу, почти вспарывая зубами кожу, и глубоко шумно дышит, пока в груди давит спазмом.       В коридорах никого, мертвецки-пугающая тишина разрезается гулким звуком чанбиновых шагов и рваных всхлипов. Он уже не знает, где находится, останавливается и оборачивается по сторонам, отвлекаясь от мыслей в голове. Вокруг только похожие друг на друга двери, тянущиеся вдоль стен, узкое окно в конце коридора, впускающее полосы серебряного лунного света, и пролёт стёртых ступеней, ведущий только наверх. Значит на первом.       Чанбин прячется под лестницей, садясь на холодный бетонный пол, и, больше не в силах сдерживаться, рыдает. Размазывает влагу по лицу и чувствует, как постепенно опухает лицо, как моргать становится сложнее и каждый вдох сотрясает грудную клетку, а мышцы сводит спазмами. Он рыдает впервые за долгое время, выплескивая всю накопившуюся злость и ненависть. Ненависть к отцу, матери, работникам центра опеки, к приюту и его жителям, к жизни вцелом.       Давящий в глотке ком не даёт вздохнуть. Костяшки пальцев пронзает болью от удара в бетонную стену. //       По-нормальному познакомиться с соседями по комнате приходится только утром. Чанбин не то чтобы в восторге и вообще собирался с ними контактировать, но когда очкастый, представившийся Сынмином, по очереди рассказывает об остальных, выбора не остаётся, кроме как попытаться выдавить что-то схожее на улыбку.       Он узнаёт, что сам Сынмин здесь дольше всех — родители отказались от него ещё с рождения. Хенджин попал совсем недавно, почти год назад, а Джисон где-то около пяти. Светловолосая девочка, запомнившаяся Чанбину ещё с первой встречи, на самом деле оказывается басистым Феликсом, от голоса которого Чанбина нехило передёргивает. Он решает, что доверять здесь точно никому нельзя, и ещё долго поглядывает на Феликса с подозрением и опаской. Кто знает, что он ещё может выкинуть помимо своего басовитого «анёсэо» с лицом младенца.       Пластыри на воспалённых после вчерашнего костяшках Чанбин замечает не сразу. Наверное, кто из парней налепил, пока он спал. Гадать, кто именно, кажется занятием скучным и бесполезным — в конце концов он не просил, да и болит совсем немножко. Совсем не болит, глупость какая, думает Чанбин, разглядывая простые бежевые полоски вокруг пальцев. Ледник под рёбрами неконтролируемо даёт едва заметную трещину.