Ромашковый чай

Тесак от рождения был скромным мальчишкой. Младший в семье, рот попусту не открывал и не ждал, что в него что-то положат. Знал, что не получит ни девицу красивую в жены, ни наследства от батьки, потому ни на что особо не надеялся. Жил как жил, бродил по деревне, получал по шапке от мамки. Получал за то, что поздно домой возвращался — а про то, что мамка сама его вечером отправляла по бабкам за тем-сем, все забывали. За то, что за коровой не уследил, а она забор снесла — а то, что забор и так на соплях да честном слове держался, никого и не интересовало. За то, что вместо того, чтобы в поле работать или хотя бы сестрам помочь постирать что, на девок мимо ходящих пялился — а то, что пялился Тесак тогда вовсе не на девок, никому знать было и не нужно. Бинх Александр Христофорыч был парнем видным. Статный, красивый, рыжий, будто его коснулось пламя, да так и осталось на голове, веснушками он наделен все же не был, а по немецкой крови пришло не только сложное имя — глаза у Бинха были красивые. Тесаку нравились. Таких ни у одной девки в Диканьке не было — серовато-зеленых, почти прозрачных. Не сравнить с карими, что были у каждой второй. Еще Тесаку нравилась улыбка Бинха. Сдержанная, но в то же время почти искренняя — в те редкие дни, когда Бинх зачем-то приезжал в Диканьку с отцом по делам, Тесак и торчал у калитки, смотря из-за нее. Бинх мило общался со всеми девками округи, но ни одной не улыбался так, чтобы можно было найти «ту самую». Да и чего уж ему было «ту самую искать» среди крепостных, право слово!.. К тому же, был уверен Тесак, ни одна из девок не могла понять, насколько красны были его рыжие волосы, каким же чудесным был взгляд его глаз и как сильно Бинх мог нравиться. Тесаку. Прозвище идиотское прикрепилось к нему из-за мамки, что любила поорать на бесполезного младшего сынишку, да так и осталось с ним на всю жизнь. Шли годы, и Степан становился Тесаком для всех в округе, пока кличка не заменила ему имя, а до тех пор он перестал засматриваться на Бинха. Бинх перестал приезжать в Диканьку. Редко заезжал его отец, чтобы о чем-то с барином поговорить. Потом Тесак узнал, что Бинха, оказывается, увели против французов воевать. Тесаку было уже под два десятка, когда он все же смог заставить себя поверить, что вряд ли снова увидит Бинха. С фронта многие не возвращались, а если возвращались — оставались калеками. Тесак не знал, что могло быть хуже для красивого, крепко слаженного Бинха, когда-то полного жизни и наверняка намерения прожить ее долго и счастливо; Бинха, за которым он по детству наблюдал из-за дворовой калитки и ни слова не мог проронить, а потом получал от мамки по шапке. Но потом Бинх вернулся. — Меня зовут Бинх Александр Христофорович. С нынешнего дня, — голос у него был громкий, крепкий и уверенный, а с помоста он разносился еще дальше. — С нынешнего дня я — новый глава полиции этого села. Для вас это означает, что ныне все законные вопросы буду решать я, и обращаться вам нужно ко мне. Со своей стороны скажу, что темных делишек не потерплю, а потому не советую, — сделал он на миг паузу и обвел внимательным взглядом толпу, что собралась перед ним, — испытывать мое терпение. Тесак уже успел и позабыть о том, как говорил Бинх, каким строгим он порой мог быть, как когда-то одного его взора хватало, чтобы поставить на место любого дворового парня и получить добрый смешок любой девки. Еще Тесак успел забыть, что он уходил на войну, а война людей меняла — как изменился и Бинх. Пусть голос его остался таким же крепким, сколь острым был его взгляд, но рыжих волос под треуголкой Тесак не видел. Вместо этого там были лишь седые копны. — Иными словами, — продолжил вещать с помоста Бинх, кажется, пытаясь каждого крестьянина перед собой увидеть насквозь, — совершать преступные деяния я вам тут не позволю, учтите это. Народ неловко переступился, кажется, вняв обращению, и Бинх, поймав волнение толпы, тут же сделал шаг ближе, к самому краю деревянного помоста. — Тем не менее, мне нужен помощник. Быть может, есть волонтеры? — Волонте-кто? — успел быстрее Тесака спросить рябой мужик, что стоял на пару рядов ближе к Бинху, и Бинх, смерив его усталым взглядом, пояснил: — Доброволец. Кто бы хотел помогать мне со службой, кто знает деревню и жителей. Тесак не знал, о чем он думал, когда поднимал руку, но так уж вышло, что волонте-кем-там он оказался единственным. На всю деревню. Такова была сила, похоже, закона — народ не шибко любил ни его, ни законников, а Тесак... Тесак просто подумал, почему бы и нет. Когда он был пацаненком, он думал часто о том, как бы это было здорово — оказаться поближе к Бинху. Природу желаний своих он тогда осознавал не в полной мере, просто... Привык к ним, смирился. Ему это казалось таким простым, таким правильным — и даже батюшка, коему Тесак доверял больше, чем себе, не смог устрашить его теми рассказами, что слышал каждый мальчишка в их деревне. Тесак верил в Бога, Тесак верил в черта, Тесак верил во все, лишь бы верить и чувствовать, что это помогает. А еще Тесак верил, что сердце его так же чисто, как роса на траве поутру. Он не мог от самого себя отказаться. — Итак... Как тебя... Тесак, верно? Впервые в жизни Бинх обращался к нему, а Тесак только и мог смотреть, как на рыжеватые пряди волос, что еще остались под треуголкой Бинха. Сама треуголка сейчас лежала на углу стола нового главы полиции Диканьки, и Тесак видел, что воспоминания из его детства были правдивы. Когда-то Бинх и правда был рыжим, но война сделала свое дело, и совсем недавно бывший молодым Бинх стал седым, как сельский старейшина. Лишь только несколько прядок в волосах его остались цвета пламени. — Д-да, Александр Христофорыч, — тут же закивал Тесак, сминая в пальцах свою шляпу, и склонил голову. — Да не кланяйся, — устало махнул рукой Бинх, присаживаясь за стол. К его приезду мужики дом подготовили, а бабы убрались; наверняка Бинх оценил это. Должен был. По-человечески. — Христофорович, — поправил он спустя мгновение, и Тесак снова закивал. — Я за... Я запомню. — Отлично, — сложил руки на столе Бинх и устремил на Тесака пронзительный взгляд своих чудесных глаз. Тесак почувствовал, как во рту у него пересохло — а вместе с тем что-то теплое, приятное разлилось в его груди, заставляя улыбнуться. — Я, честно сказать, с дороги проголодался. Еду мне подвезут, но попить бы... — А. А, конечно, — тут же спохватился Тесак, — Демьян варит хороший самогон... Под пристальным взглядом Тесак обмер, и Бинх с укором сказал: — Какой самогон! Солнце даже еще не село! — П-простите, — тут же вновь склонил голову Тесак. — Я тогда... Я принесу вам попить. Он ушел, чувствуя взгляд Бинха на своих плечах, и даже не мог сказать: был он самым счастливым человеком в Диканьке или самым несчастным. Пока он шел за водой и обратно, успел подумать: о том, как вырос сам, как изменился Бинх за это время — вернее, как не поменялся. Если забыть про седину и едва заметный холод в его речах, он остался таким же. Таким, каким маленький Тесак его запомнил — и это было столь же сладостно, сколь и больно. — Это... — Чай. Ромашковый. Сестра моя, пока замуж не вышла, варила его бате, чтобы тот не буянил по вечерам. Говорила, успокаивает ромашка и дарит тепло, — осторожно ставя чашку с чаем на стол, пробормотал Тесак, а потом поспешно отвел взгляд: он поймал слабую улыбку Бинха. Еще счастливее Тесак стал, когда Бинх, осторожно взяв кружку за ручку, пробормотал: — Ну и себе тогда наливай. А то ты то красный, то белый, а нервы успокаивать надо. А заодно, — вдохнул он аромат ромашки, что исходил от чая, — расскажи мне, как у вас тут народ живет в Диканьке. И отпил чаю.