Эквилибр

      — Вот, выпей.       — Что это?       — Это… Это поможет тебе немного расслабиться.       — Снотворное, да?       Якоб перевел тусклый взгляд с дрожащих рук, которыми Тина сжимала граненный стакан с золотистой жидкостью, на ее бледное осунувшееся лицо. Глаза у нее были розовые, стеклянные, как у куклы, а под ними ложилась синеватая тень — памятная отметина усталости от очередной бессонной ночи, которая ломила позвоночник и замедляла речь. Но Тина упорно противилась этому, упрямо сжимая губы и суетясь на кухне, чтобы немного прийти в себя за приготовлением умиротворяющего бальзама: тонко позвякивали стеклянные склянки под напряженными пальцами, шелестели листья чемерицы под лезвием заточенного ножа, что глухо ударял по доске, кипела вода в старом котелке, вздуваясь пузырями на поверхности, от которой завивался спиралями пар. Она толкла пестиком частицы лунного камня в ступке, повторяла шепотом рецепт, который помнила еще с шестого курса в Ильверморни, и сбегала подальше от мыслей, что устремлялись следом в синее пламя, слепым прыжком туда, где плавилось золото завитых локонов и отцветал розовый на ее искаженных в агонии губах…       Тина моргнула и крепче сжала во влажных ладонях стакан.       — Тина, я, конечно, ценю то, что ты делаешь для меня, но… — приглушенно пробормотал Якоб и замолк, не найдя в себе сил продолжать — слова казались ему необычайно грузными и едва поддавались языку, лишь сковывая его металлическими прутьями. Он устало провел рукой по слежавшимся волосам и шмыгнул носом.       — Я просто хочу помочь, Якоб, — тихо произнесла Тина. — Доверься мне. Тебе станет легче, если ты выпьешь это… Я обещаю.       Якоб отстраненно качнул головой, тяжело вздохнул и протянул руку за стаканом. Золотистое содержимое показалось ему густым и приторным, как мед, и он даже невольно причмокнул губами, мгновенно опорожнив его. Терпкая сладость приятно обожгла язык и мягко обволокла горло, и Якоб прикрыл от вдруг вспыхнувшего удовольствия веки, которые налились тяжестью — уютная темнота под ними заманчиво отрывала его от уродливой неприглядной реальности.       Его сморило в один миг — Тина едва успела отлевитировать к себе стакан, что сорвался c его ослабших пальцев, когда он откинулся на спинку кресла, погрузившись в крепкий сон. На его разрумянившемся лице расцвела тихая блаженная улыбка, и Тина коротко взмахнула палочкой, чтобы приглушить пламя свечей в канделябрах, и затем бесшумно покинула комнату.       По крайней мере, размышляла она, одному из нас сегодня точно будет обеспечена спокойная ночь… И будут сплетаться в нежные кружева светлые сны, пока явь разворачивается в неказисто прошитый, грубый кошмар, которого бы разорвать криком пробуждения в клочья, чтобы убедиться, что это всего лишь иллюзия, пустая блажь, не стоящая внимания, но Тина все еще кричит внутри и не может, не может очнуться; и окриком своим ей не вернуть сестру, которая шла к огню не оборачиваясь, смело-слепо…       Не уберегла.       У Ньюта квартира была маленькая и без излишеств, и все в ней дышало обыденной жизнью: ритмично тикали простые часы на стене, тихо скрипели половицы старого паркета под шагами, на газовой плитке сиял своими пышными боками медный чайник с отбитой ручкой, а в щель дверцы шкафчика с посудой был просунут клочок пергамента, адресованный некой Банти, которая должна была проследить, чтобы нюхлята не дорвались до ложек и весов, оставаясь в подвале под строжайшим надзором и замком.       Здесь было спокойно и тихо, пахло пряными травами и молоком, и это помогало Тине дышать ровнее и держаться прямо, по привычке, словно бы ничего не произошло вовсе, словно бы ночные кошмары ее остались снаружи, за стенами, где вьются ослепительными языками, оставляя следы ожогов на памяти под степенным маршем неутихающего дождя, но здесь — здесь ее настоящее, что уютно скрипит половицами и пахнет кисловатой настойкой растопырника, потому что Банти ранит себя беспрестанно, а Ньют размашисто выводит огрызком карандаша на обороте от этикетки настойки большими буквами: «Не приближайся к кельпи!».       «Заманив неосторожных любителей покататься к себе на спину, кельпи сразу ныряет на дно реки или озера и поедает всадника, оставляя лишь внутренности, которые всплывают на поверхность».       Тина вздрогнула, когда из подвала вдруг донесся глухой рокот и следом за ним плеск воды, но затем тишина вновь плотно сомкнулась над квартирой, прерываемая размеренным тиканьем часов. Тина повторно обошла кружок по гостиной, обвела ее растерянным взглядом и со вздохом опустилась на краешек дивана, теперь уже остро чувствуя, как каждую клетку тела заломило от недомогания.       Она судорожно вдохнула, потому что память неудержимо вспыхнула вновь — и эти волосы золотом плавились снова и снова, а она кричала, рвалась к ней, не понимая, почему так, почему, Мерлин?       — Пойдем со мной!..       — Куинни! Куинни, нет!       — Ты спятила…       Она не слышит сестру, тянет за собой Якоба, который смотрит на нее с ужасом, не веря ее словам и выкованному взгляду, в котором горит решимость, и понимает, что ошибается…       Они ошибаются оба.       Я думала, ты храбрее.       — Нет!       Тонкие пальцы срываются с его рукава резко, и она так легко ступает вниз, спускается с амфитеатра птицей, и колышется пальто, точно крыло, а она идет прямо к синему кольцу пламени, еще немного — и оно лизнет ее жадно, распорет горло криком… Но она уже стоит по ту сторону кольца. Невредимая.       Геллерт протягивает ей руку, и она принимает ее — почти не задумываясь, словно знает, почему, но Тина…       Тине видно только золото ее волос, Тина знает только о том, что это беда, это ее ошибка; ведь Тина теряет ее, и словно бы ее саму что-то упрямо тащит на дно и раздирает в клочья, и остаются только соль на поверхности и череда безмолвных криков, но ее не вернуть, не вернуть…       Почему?       Ахнув, Тина нахмурилась и резко поддела носком пятку ботинка, который тут же соскользнул со стопы и глухо шмякнулся на пол, перевалившись на бок — настолько она забылась, что даже не позволила себе это сделать еще тогда, когда перешагнула порог квартиры… А Ньют, он, конечно, не из тех, кто станет обращать внимание на это… И, тем более, на пыльные следы на стареньком коврике в гостиной.       Там оставалось чуть темнеющей сажи, и временами ей даже мерещилось, что в воздухе еще пахнет горьким дымом и солью; Тина резко взмахнула палочкой, чтобы вывести следы — жаль, что не из памяти, но она не могла.       Не уберегла — и пусть живет с этим. И никакой умиротворяющий бальзам не стянет раны, не смягчит острия, которыми воспоминания рисуют порезы глубокие — и пусть кровоточат, пусть; она это заслужила.       Палочка выскользнула из руки, с тонким стуком отскочив на пол, но Тина даже не шевельнулась в ее сторону. Она разулась с облегчением и согнула ноги, прижав колени к груди, которые обхватила руками, приложилась к ним лбом, склонив голову, и закрыла воспаленные глаза.       Беззащитная поза эмбриона, в которой больше всего Тина любила засыпать: когда пронесешь себя весь день прямым и твердым стержнем, вытолкнув лопатки к полету назад, а подбородок прицелом вперед, то под вечер, кутаясь в простую пижаму с набивным рисунком и сгибая плечи покорно, напротив, устало сожмешься в клубок, уткнувшись в одеяло, чтобы продохнуть и ослабить хватку, позволить мышцам обмякнуть и налиться сладостным бессилием; вытянутая, длинная, напряженная Тина становилась совсем маленькой и хрупкой девочкой, которая шепталась с Куинни с соседней постели и рисовала сны под одеялом с вышивкой. И так дышалось легче, ровнее, и крылья-лопатки устало складывались на спине, чтобы набраться сил перед очередным полетом под грозовым тяжелым небом.       Так и сейчас — ослабнув вконец, Тина вся сжалась, позабыв о складках на блузке, она сидела и чуть покачивалась из стороны в сторону, рисуя узорчатые сны и шепча Куинни о том, чтобы вернулась назад, пожалуйста, вернись, потому что внутри так же холодно и пусто, как соседняя постель в их спальне в оставленном далеко Нью-Йорке.       Она беспрестанно шевелила губами (пожалуйста, вернись) с закрытыми глазами и потому не заметила вошедшего Ньюта, который неслышно трансгрессировал, разулся спешно, едва не свалившись на пол у порога, и стянул с себя пальто в прихожей; он задержался задумчиво пальцами на крючке и, потерев переносицу, завернул в гостиную.       Он замер, воззрившись на нее, такую крохотную, что ее впору было взять к себе на ладони и бережно уложить в нагрудный карман, чтобы всегда была и никогда не ускользала. Ему страстно захотелось ее обнять, скользнуть мягко пальцами по волосам, голову ее к себе на плечо бережно уложить, а ее острые коленки — ему в грудь, и ближе, ближе, прижать теснее и пообещать ей — все будет хорошо, будет, Тина, милая Тина, мы же обязательно что-нибудь придумаем, обязательно. Но он не мог шелохнуться с места, так и глядя на нее в бессилии, — вот темные пряди мазнули ее по щекам, скрывая бледное лицо, а широкие брючины чуть задрались, обнажая косточки на щиколотках — а они такие тонкие, Мерлин, скорее всего, под обхват кольца его сомкнутых пальцев размером… Он скользил взглядом и дальше, и сознание его мутное вдруг вспыхнуло искрой, когда он понял, что она босая.       Ноги у нее были обтянуты прозрачным капроном чулок, которые не скрывали тонких вытянутых линий, и так странно, до чего же странно, что это завладело его сознанием столь сильно, что сбило ему дыхание и отвлекло от мрачных мыслей. Хрупкие, беззащитно обнаженные ступни, одна на другую накрест, с сжатыми по-детски пальцами, что выставляли драконьим хребтом белесые костяшки вперед; это Ньюту так легко и прямо внутрь, до глубины пушечным выстрелом, и чтоб засаднило острием глаза от нежности, потому что это Тина, милая Тина, которая так дорога и которую отчаянно хотелось оградить от всего плохого.       Половица предала, старчески скрипнув, и Тина тут же вздернула голову, круглыми глазами уставившись на Ньюта. Кажется, она испугалась.       — Ньют! — хрипло выдохнула она, мгновенно вспорхнув на ноги, качнулась и застыла. Ньют шагнул к ней осторожно — глаза пустые, как и у нее, розовые, почему-то пристыженно смотрел ими на помятый ворот ее блузки, сутулый, взъерошенный, бледный, отчего веснушки вспыхивали особенно явственно — Тина невольно отвлеклась, приняв сосредоточенный вид, чтобы вновь просчитать партию у уголка глаз, где хранились все до единой его улыбки в виде тонких морщинок, и дальше, дальше по прямой…       — Тина, — произнес Ньют, наконец, подняв на нее взгляд. Одиннадцать.       Тина облизнула губы, часто моргая.       — Как ты? — одновременно и надтреснутыми голосами, которые беспомощно стыли в убаюкивающей тишине. Ньют скользнул взглядом по двери, ведущей в спальню, и Тина, заметив это, неопределенно взмахнула рукой.       — Якоб, он… Я приготовила ему умиротворяющий бальзам.       — Он спит?       Тина почувствовала себя вдруг до крайности неловко под его чистым пронизывающим взглядом — ну конечно же, он все понимает.       — Я немного увеличила дозу сиропа чемерицы, — сказала она приглушенно. — Я подумала… подумала, что так будет лучше.       Ньют спешно кивнул.       — Конечно, — голос у него успокаивающий, прямо-таки ласковый, гладит Тину по голове и стряхивает вину с плеч, что грузом осела и давит вниз; она поступает верно, она же вся такая выверенная, правильная, а Ньют верит в нее, верит безоговорочно и знает точно, что она прекраснее, чем кажется, лучше, чем думает…       Она глубоко вздохнула.       — Ты обеспечила Якобу спокойный сон, Тина, — мягко продолжал Ньют, — а когда он проснется… Реальность не будет казаться ему столь безрадостной.       Голос у него вздрогнул, и он опустил голову, поправив сползшую с плеча подтяжку напряженным движением руки.       — Зелья не решают проблем, — криво усмехнулась Тина и замолчала, закусив губу. — Вообще-то я… думала про забвение.       Ньют поднял на нее взгляд, замерев.       — Нет, — Тина тут же качнула головой. — Конечно же, нет… Это было бы подло, я знаю, но… — Слова выталкивались неохотно — горло только сжимало каждое из них, оставляя лишь скомканное бормотание на сухих устах. — Иногда мне кажется, что это единственный выход.       Пожалуйста, вернись… — шептал он в полудреме у порога Хогвартса, и Тина дышала рвано, моля его о том, чтобы перестал, ради Мерлина…       Не уберегла. Не уберегла, и потому так пусто и холодно в соседней постели, пусто и холодно, и будет так и дальше, и будет она с этим жить без шанса на забвение.       Один широкий шаг — и вот Ньют уже стоит так близко, что можно снова отвлечься и продолжить: двенадцать, тринадцать, четырнадцать… И по обыкновению сбиться со счета.       Он опустил взгляд — вот они, тонкие белые изящные пальцы, и только сделай короткое движение к ним навстречу…       Это же так просто.       Ньют взял ее холодную ладонь, неловко замер и затем крепко сжал ее шероховатыми теплыми пальцами. Руки у обоих дрожали. Тина подняла на него взгляд и увидела собственное отражение в стекле его глаз — стыла влага толстым слоем, но Ньют ведь жалел всех чудовищ на свете, и каждому готов был перевязать израненную лапу.       — Якоб не хотел бы этого, — тихо произнес он. — И ты… Я знаю, ты тоже.       Тина кивнула — не впервой ей понимать разницу между тем, что правильно, и тем, что важно.       — Он может погибнуть, — сипло прошептала она.       — С нами он будет в безопасности.       Каждого приютит и обогреет.       — Не вини себя, Тина… Прошу тебя. Ты ни в чем не виновата.       Тина горько усмехнулась, вспомнив слова Литы, что знала не хуже — каждого он полюбит. Всею широтою своего сердца, всеми силами его, и чудовище замурлычет жалобно, юркнув под теплую ладонь.       Но Ньюту ведь виднее — Ньют знает, что Тина прекраснее, чем только кажется.       — Этого могло не случиться вовсе, — тон сухой, глаза — сосредоточенно в плетенья ниток на ослабленной подтяжке, что снова льнула ему на согнутый локоть — зачаровывает и в иной ситуации ее бы это даже позабавило; Тина вздохнула, чувствуя упоительное тепло его руки на своей.       — Ты не в силах отвечать за решения других.       Она помедлила с ответом.       — Ты думаешь, она?.. — осеклась, чтоб не сорваться вниз — пока нет.       — Я не знаю, — Ньют судорожно вздохнул. — Но одно я знаю точно: мы… Мы не можем удержать весь мир в руках.       Тина понимала. Мир качнулся, потеряв равновесие, — и все накренилось в сторону пропасти, что разверзлась жадно; а Тина была готова спасти, была готова ринуться туда, но было слишком поздно.       — Мы не можем спасти тех, кто не хочет этого.       У Ньюта затуманился взгляд, но Тина видела его насквозь.       Лита растворилась в мгновение ока, успев выкрикнуть про то, чтобы спасители ее верные сгинули к Моргане прочь, пока она прикрывает их грудины; Тина помнила ее легкую, колючую улыбку, когда она с искренностью подала ей руку, помогая вылезти из чемодана, и в той улыбке, в тени острых уголков губ таилось древнее знание, что будто бы выписано было в каком-то старинном фолианте всезнающей рукой — Тина поняла это, когда Лита, несчастная красивая Лита твердой поступью шагнула к огню.       Прямо как Куинни.       — Так ты был… у Тесея?       Ньют несколько порывисто сорвал пальцы, чтобы снова поправить подтяжку. Взгляд скрылся под веером полупрозрачных ресниц.       — В Министерстве, — лихорадочно кивнул он. — Тесей отправил меня домой сразу после допроса, а сам… — Он горько усмехнулся. — Сказал, что этой семье он будет полезнее, чем…       Тина поняла все без слов: авроры залечивают травмы сердца на работе, а не под крылом у близких. Особый вид, но и таких чудовищ Ньют готов полюбить и понять. Ньюту всех жаль, в Ньюте слишком много терпеливой любви, которой хватает на всех, — но мир качнулся, а чудовища его безвозвратно исчезли в темноте.       Тесей домой не вернется, поэтому его серебристого жмыра по кличке Аргус Ньют захватил с собой в чемодане, чтобы не голодал в пустой квартире, в которой еще пахло цветочным ароматом духов Литы да чаем с бергамотом, что застыл янтарными кругами на дне пары фарфоровых чашек. В воздухе еще теплилось эхо звонкого смеха и неоконченных разговоров про свадьбу, про Париж, про ужин в семь, на который больше некого ждать.       — Он тоже?.. — Ее голос был едва различим — так плотно он сливался в густой, как желе, тишине. — Тоже не хочет?       — Не хочет, — Ньют с усилием сглотнул. — У него есть план, но меня он совсем не устраивает. — Пальцы его дрожащие застыли на подтяжке, смотрел он в пол и поджимал губы. — Но какое ему дело до этого? — Он грустно улыбнулся. — Он себя не пожалеет, чтобы отомстить. Ему… Да ему больше ничего и не жаль. Но я… Тесей сказал, чтобы я был осторожен и обнял меня на прощание. Знаешь, так прощаются, когда уходят на войну… Так уже бывало, я помню — позаботься о матери, Ньют, и будь осторожен сам. Похлопать по плечу и исчезнуть.       Мама терпеть не могла почту, потому что всякий раз боялась получить похоронку с его именем… Поэтому Тесей писал нечасто, и она сама не понимала, что хуже — не ждать от него скорых писем, не ждать, когда он появится вновь, или получать очередное в пару месяцев, зная, что это может быть не от него.       У Ньюта перехватило дыхание, и он поморщился.       — Ньют, — голос у нее ломался, хрупкий, нескладный, но Тина была сильнее, чем казалась — Ньюту об этом было хорошо известно. Она положила руку ему на плечо, и он поднял к ней голову. Ресницы мокрые, губы в дрожи — они отражались друг у друга в стеклах глаз, в которых кипела горечь; у них болело за всех, кого они любили, болело и жгло так сильно, что впору было лезть на стены с воем от безысходности, потому что им нужно, нужно их спасти… Но никто из них не желал быть спасенным.       Она вздрогнула, и цепочки слез горячо скользнули по щекам, но лицо у нее было неживое, будто вырезанное из белого камня, а слезы — словно дождь, что стучал по крышам Лондона, изливаясь песнью скорби по тем, кто уходит, чтобы больше не вернуться.       Дождь идет, но однажды — однажды он все-таки кончится. И затем…       Ньют осторожно потянулся к Тине рукой, чтобы пальцем нежно по щеке провести, вобрать влагу и приложиться к шее, там тепло невероятно и бьется в жилах жизнь — бьется неистово, как и у него самого.       Это жизнь их выбрала сама, нарекла спасать — во что бы то ни стало; и друг друга тоже, потому что чудовищ Ньют бережет, но кто же, кто его самого приласкает, самого диковинного, самого бесстрашного существа из всех?..       Его рука застыла в паре сантиметров от ее кожи, но вдруг оба ахнули, вздрогнув, и резко отпрянули друг от друга в испуге, когда за внезапным щелчком, разорвавшим тишину, раздалось змеиное шипение из патефона, в котором закрутилась пластинка.       — Мерлинова борода! — испуганно выдохнула Тина, уставившись на пару крохотных, словно выделанных из пушистого войлока игрушек, нюхлят, которые вцепились в блестящий позолотой тонарм, склонив его иглой к пластинке; один из них неуклюже сорвался на нее, и его неистово закружило, как на карусели.       — Ох, Мерлин, за вами глаз да глаз нужен, — вздохнул Ньют устало, быстро подхватив нюхлеров на руки. — Впрочем, я знаю, вы изловчитесь найти другой способ, чтобы добраться до наживы… И не нужно на меня так смотреть!       Тина, не удержавшись, улыбнулась — у нюхлят забавно подрагивали носы, а влажно поблескивающие глаза были устремлены на хозяина и выражали совершеннейшую невинность.       — Какие славные, — вполголоса проговорила она, приблизившись. Серо-дымчатый взъерошенный нюхлер перевел на нее внимательный взгляд своих темных глаз-бусинок, окинув ее с ног до головы. Тина невольно взглянула на себя, приложив руку к груди, и замерла. — О… У меня нет ничего блестящего, малыш.       Ньют повернулся к ней: вместо прохладного гладкого кулона, привычно болтающегося на груди при беге, Тина неловко зажимала пальцами пуговицу на блузке и лучисто улыбалась нюхлятам. Слезы ее еще не обсохли — прозрачные дорожки на порозовевших щеках поблескивали при теплом свете ламп, словно подсвеченные на солнце скалистые ручейки.       Тина перевела взгляд на Ньюта, вручая и ему улыбку свою лучистую, хотя он знал, что за ней на деле скрывалась мерзлая тоска, нарастала ледяной коркой, стелясь по внутренностям, а все потому, что Тина помнила хорошо, как отправила Куинни этот кулон с открыткой из Парижа, напоминая о том, что несмотря ни на что — она всегда будет с ней и за нее.       Что бы ни случилось.       Пластинка закружилась волчком, выуживая мелодию — то был теплый шелестящий джаз, что мягким ворсом обволок гостиную и ее обитателей, которые одновременно поджали губы и опустили смущенно ресницы. Он перебивал громовой марш, что стонал над Лондоном, тщательно вымывая улицы, на которых вздувалась пузырями вода, и звучал беспечно, в разлад с тем, что трезвонили их утомленные сердца в груди, но они ослабили плечи, вздохнув, и мимолетом перекинулись робкими улыбками, почувствовав вдруг облегчение.       — Ах, зараза!.. — Нюхлята сорвались с его пальцев, ловко юркнув на полку с медными весами, и Ньют едва ли мог успеть это предотвратить — завороженный ласковым блеском темных глаз Тины, точно очарованный очередным блестящим сокровищем нюхлер, он вконец потерял бдительность и неловко застыл перед ней, позабыв о пушистых проказниках.       — Фисташка… Он вечно… — Ньют облизнул губы, с трудом собираясь с мыслями, вздохнул порывисто, почесал бровь. — У него дурной характер.       Тина прыснула, вытерев слезы ладонью.       — Фисташка?       — А… да. — Он робко улыбнулся, потупив взгляд. — Это серый… А рыжего зовут Тыковка, — заявленные нарушители спокойствия неожиданно притихли, мирно покачиваясь в чашах весов.       — Тыковка, — Тина улыбалась, закусив губу, а внутри нее зацвела сочными побегами необычайная нежность к этому чудаковатому зверю.       Кажется, ей еще многое предстоит узнать о нем и его повадках. И как бы ей хотелось основательно взяться за изучение столь необыкновенного вида!       Но разве она могла себе это позволить?       Тина поджала губы, смущенно отведя затуманенный взгляд к патефону — музыка их обезоруживала, бережно расстегивала броню, за которой они таили свои неумелые чувства, пуговица за пуговицей, и невозможно было этому сопротивляться; это было столь желанно, но Тина думала о том, что, возможно, это была очередная пропасть, в которую она падет, забыв свое имя, но она не могла, не могла.       Внутри ведь — лишь голая пустошь и постылый холод, и пусть живет с этим, пусть! Каждую ночь она будет видеть, как вспыхивает острыми языками лазурь, в которой плавится золото волос, и молить, молить ее вернуться…       — Тина, — едва различимый шепот; она посмотрела на него, а затем — на свои руки, что снова были им неловко сжаты. Пальцы у него теплые, мягкие, с аккуратными ногтями, на тыльной стороне — зарубцевавшиеся отпечатки чьих-то зубов и тонкая белесая сетка следов от когтей; вот он тянется к ней, невероятный, и Тина вдруг поняла, что эти сильные руки его, они ведь тоже нуждаются в ласке и приюте.       Эти руки напротив тоже пытались удержать целый мир в своих бережливых ладонях.       Им тоже было пусто и холодно, и спасать им больше никого не осталось.       Тина обхватила их, крепко сжав пальцами, и порывисто вздохнула. Ньют почему-то упорно глядел вниз, не поднимая глаз.       Он легонько потянул ее на себя, и Тина озадаченно воззрилась на него. Музыка пьянила, но в глазах еще не остыло разгоряченное стекло, в которых отражались дорогие напротив. Ньют думал, что эти саламандровы глаза давно выжгли своим пламенем в нем вечную память о ней, к которой он всегда возвращался — каждый день, думая о ней беспрестанно, ведь их не забыть, не высечь, не вывести заклинанием, эти прекрасные саламандровы глаза…       — Ньют? — Тина озабоченно уставилась на него: Ньют выглядел очень взволнованным и словно бы силился что-то сказать, да только слова терялись в густом ворсе столь уютной музыки.       И тут ее пронзило осознание — просто мгновенной вспышкой молнии, что рассекала небеса за окном.       Вторя Ньюту, Тина опустила голову и поняла, что их отделял всего один крошечный шаг — один шаг в пропасть или же…       Один шаг, чтобы спасти друг друга.       В груди ее вспенилась теплая ласковая волна, и Тина последовала за ней вперед, влеченная наитием или каким-то глубоко затаенным внутри знанием — знанием о том, как именно нужно повести себя с этим существом.       Ньют вздрогнул, почувствовав легкое прикосновение к ногам — он вперился взглядом в ее поистине узкие ступни, что приложились к его собственным и подхватил одну, встав на пятку, а рука легла ей на талию, когда она прижалась к его плечу, закрыв глаза.       Да. Так именно и должно быть, и оба теперь это ясно понимали.       Они медленно покачивались, кружась, убаюканные музыкой, и это было так нужно и правильно, что они испытали вдруг невероятную легкость, точно весь груз тоски обвалился с плеч и разжало им наконец стиснутые сердца, позволив им вдохнуть глубоко и понять, что еще не поздно все исправить и вернуть этот мир на круги своя.       Потому что под сердцем ее билось сердце другое, и были оба в одурманивающей тесноте, благодаря которой они удерживали друг друга, удерживали то хрупкое равновесие и порядок, сжав теплые руки и приложившись головами так, чтобы чувствовать запах кожи, чтобы знать твердо — они не одиноки.       — Куинни любила так делать, — тихо хихикнула Тина. — В детстве. Постоянно просила папу потанцевать с ней… вот так. А он говорил, что юные леди такое себе не позволяют, хотя он никогда ей не отказывал… Он сам очень любил танцевать.       — А ты? — Ньют, сраженный такой близостью, говорил осипшим голосом, и Тина почувствовала его теплое дыхание на шее, отчего кожа покрылась мурашками.       — Я считала себя слишком взрослой для этого, — усмехнулась она. — Думала, что незачем размениваться на подобного рода шалости. Но после смерти родителей… Ты знаешь, я… Я поняла, что глубоко заблуждалась, — Тина замолкла; Ньют прижался щекой к ее голове, внимательно слушая ее. Рука в руке, тепло, а внутри, Мерлин, внутри заботливо разглажены морщины и борозды, ослаблены вконец тиски, и воздух в легких кипел, отдаваясь сладкими до невозможности парами. — Мы так танцевали с Куинни потом… Даже когда выросли. Куинни говорила, что в жизни необходимо проделывать всякие маленькие шалости и притворяться ребенком… Хотя бы иногда. У меня это плохо получалось, но Куинни была в этом хороша. И оттого счастливей.       Тина нежно улыбнулась, предавшись воспоминаниям, которыми доселе никогда ни с кем не делилась.       Но Ньют же… Ньют — это особенное существо. И именно с ним она танцевала сейчас, вернее, покачивалась в такт музыки, кружась и прижимаясь к его плечу, чувствуя сладковатый запах его кожи и непостижимое пенящееся тепло.       — Возможно, она права, — тихо промолвил он, задумавшись. — Мы вот с Тесеем никогда особо не ладили… Вероятно, по той же причине. Ну… Он всегда считал, что я несерьезен, потому что не вписывался в рамки… Избегал семейных обедов, например, — он усмехнулся. — Говорил, что веду себя как мальчишка. Он гневался, когда узнал, что меня исключили… Называл меня безалаберным. Он-он вообще часто обвинял меня в том, что животные мне ближе и дороже, чем собственная семья.       Тина оторвалась, чуть приподняв голову, чтобы посмотреть на Ньюта: взгляд у него был рассеянный, но на губах гуляла легкая улыбка.       — С Литой все обстояло примерно так же. Собственно, поэтому мы и… Мы…       — Вы сдружились, — закончила Тина дрогнувшим шепотом, и Ньют внимательно воззрился на нее.       — Да, — осторожно кивнул он; у обоих одновременно сбилось дыхание, потому что их лица отделяла какая-нибудь незначительная пара сантиметров. — В некотором роде мы заменили друг другу семью… В то время. Знаешь… Она была готова полюбить каждого, кто бы повернулся к ней… Она была готова полюбить людей. Это и отличало ее от нас. Наверное, поэтому Тесей и…       Ньют замолчал, поморщившись — потрепать по плечу, «будь осторожен»… И легкий хлопок трансгрессии в пустом холодном воздухе.       — Он собирается сдаться Гриндевальду, — сказал он сухо. — Для прикрытия, конечно. Он все продумал и рассчитывает на то, что ему удастся отомстить в полной мере.       Тина закусила губу.       — Не отпускай его, — прошептала она, и Ньют повернул к ней голову. — Не дай ему исчезнуть, Ньют. Все еще… Все еще можно исправить.       Она, казалось, сама не верила в свои слова, но руки ее обхватывали его сильные плечи, и она ясно понимала — то был единственный шанс их вернуть.       Вместе.       — Мы должны, Ньют…       — Да, — кивнул он, бережно обхватывая ее руками, — я знаю, Тина… Милая Тина, — слезы вновь покатились по ее щекам, и Ньют, уже не сдерживаясь, выпустил ее руку, чтобы ласково провести по коже пальцами, мягко стирая их, — мы обязательно, обязательно что-нибудь придумаем.       Лишь вместе они смогут вернуться к равновесию. Лишь держась друг за друга, балансируя на стопах — Тина вдруг хихикнула сквозь слезы, осознав, насколько это забавно выглядит со стороны, но именно в эту минуту ей совсем не хотелось взрослеть.       Ей хотелось верить в чудо, верить в то, что золото волос снова вспыхнет сочным блеском, что все обязательно будет хорошо… И никак иначе.       — Обязательно, — слабо улыбнулась Тина. — Обязательно придумаем.       Музыка плавно оборвалась, и они замерли, окунувшись в тишину, перебиваемую ритмичным тиканьем часов. Смущение залило их лица румянцем, и, потупив взгляды, они разомкнули цепь объятий, а Тина ступила на пол, сжав пальцы на ногах. Ньюта пробрала дрожь от этого зрелища — Мерлин, они ведь и вправду такие узкие…       И подушечки его пальцев еще чуть покалывало от ее выступающих заточенных позвонков под тонкой тканью блузки — бережно, он касался их, и никогда прежде он не испытывал такого самозабвенного влечения, что стягивало, стягивало ему руки к ней, чтоб кольцом обхватить, чувствовать острый ее хребет и сладкий аромат волос, что ему под нос стелятся…       — Я… я должна вернуться в Нью-Йорк, — едва слышно произнесла она.       — В Нью-Йорк, — тупо повторил он, нахмурив лоб. Тину немного зазнобило — больше всего ей хотелось вновь вжаться щекой к его плечу и вдохнуть его запах, но она не могла.       Не сейчас.       — Да. Нужно срочно доложить обо всем в Конгресс. Мадам Пиквери желает меня видеть.       Ньют кивнул, затем еще раз; он еще держал ее за руку, сжимая ее бледные тонкие пальцы. Все внутри него горячо воспротивилось ее словам, но он понимал, что так нужно.       — Сообщи мне свои координаты, когда…       — Я сам найду тебя, Тина. — Твердо, непоколебимо, чтобы знала точно — именно он разыщет ее, схватит крепко за руку и поведет за собой в темноту. Он не позволит ей сделать это в одиночку — о нет, он за этим строго проследит. Тина — удивительный зверь, и ему еще многое предстоит о ней узнать…       Тина нежно усмехнулась.       — Да… Да. Я в этом не сомневаюсь.       Она повернулась, чтобы забрать свой плащ, который лежал на спинке дивана, и отошла на пару шагов, но руку ее он не отпускал. Она замерла, рвано дыша, и обернулась к нему.       Стеклянные глаза, рыжие веснушки и снова сползшая на локоть подтяжка, на которую он больше не обращает внимания — он целится прямо в нее, и она горит, изнемогает от нежности и этого проникновенного взгляда куда-то ей вглубь, внутрь…       Тина ведь прекраснее, чем кажется, Ньют в этом уверен. У нее саламандровы глаза и поистине человеческое сердце. Он верит в нее и знает, что все — обязательно! — будет хорошо.       Не отпускай ее. Не дай ей исчезнуть…       — Береги себя, — едва слышно произнес Ньют, перевел взгляд на ее пальцы и осторожно подтянул их к губам, прикрыв веки; Тина дрогнула телом, почувствовав легкое касание ими на руке, и мягко улыбнулась ему.       — И ты, — шепнула Тина; он отпустил ее, отпустил, вздрогнув от очередного хлопка трансгрессии — да Мерлин, до чего же невыносимо; губы еще саднило, как и пальцы, от нежности, от нее, невероятной, а в глазах жгло от неостывающего стекла.       Нюхлята мирно посапывали, задремав на покачивающихся чашах весов; Ньют, ласково усмехнувшись, перевел с них взгляд на окно и медленно приблизился к нему, зачарованно заглядевшись на небо. Он сощурился, когда вырвавшийся из сумеречных одеяний грузных облаков алый свет пробудившегося в рассвете солнца ласково скользнул к глазам, растопив их теплом, что наконец разлилось янтарем по узорчатой радужке, отогнав тень прочь.       Дождь кончился.