мерзко

      Голдштейн растирает плечи — холод пробирается под кожу острыми кристалликами снежинок. Куини отчего-то мерзко до проклятой дрожи (это то не от холода, уж поверьте), до лопнувшей кожи под алой помадой на искусственно-улыбчивых губах; кровь на красном не видно, кислинкой отдает на языке и только.       От очередного порыва хочется чая в раскаленной фарфоровой чашечке, чтобы во рту привкус тростникового сахара, а не едкого металла.        Голдштейн передергивает; она опирается на стену лопатками, скрежет черным каблучком по блеклому кирпичу до рыжей пыли на белом снеге и смотрит на Винду; та на нее в ответ. Голдштейн рдеет под взглядом настолько, насколько позволяет холод. Француженка выдыхает дым ей в лицо, зажимает сигарету промеж пальцев и не видит в мизерном расстоянии между ними ничего неправильного.       Куини, впринципе, тоже, его даже слишком много.       Голдштейн почти плачет, воет от желания коснуться; отходит назад, как можно дальше (а дальше некуда, и бежать тоже некуда), в висках стучит присловутое — от такой не убежишь.       Куини клянется себе: а я попробую.       И остается на месте.       Голдштейн улыбается еще натянутей, наигранней, ветер мстительно кусает за все, до чего дотягивается; в глазах напротив жгучая безразличность и ее отражение — Куини оно без надобности, Куини и без него знает, как искусственно выглядит.       Голдштейн дергает плечами, ведет ножкой, стирая, сдирая с земли белый слой; асфальт в снегу или снег на асфальте — разница есть. Винда подходит ближе и затягивается последний раз. Куини понимает: вот что значит завидовать сигарете.       — И почему же тот не маг не захотел на тебе жениться? — вопрос бьет по тишине сильно и неожиданно; Голдштейн успевает только вздрогнуть и нервно закусить губу.       Ей выдыхают снова в лицо, дым окутывает её серым облачком; Куини покорно вдыхает, гарь разъедает слизистую (и плачет она только из-за этого, не в коем случае не по Якобу). Голдштейн думает, что сказать — правильного ответа она не знает.       — Он, он, наверное, просто, — Куинни терзает губу снова; Розье до неприличия близко и улыбается до неприличия дико.       — Просто он дурак, — Винда сбрасывает маски, сдирает их вместе с кожей (масок и не было — это чистой воды откровение; Куини в это верить не хочется). — Я бы не смогла удержаться.       Винда целует ее в губы, тушит сигарету о стену левее ее головы на уровне глаз так, что горстка пепла осыпается на плечо дорогого пальтишко.       Куини слышит хлопок апартации.       Я тебя люблю шепотом тонет в дыме быстрее, чем до Голдштейн доходит смысл сказанного; ветер все мстит и мстит. Куини думает, что это правдой оказаться не может. Куини мазком по губам проводит; ее след не хочется стираться.       Куини думает, что все дело в разности восприятия; и снова ежится. Просто, для нее вожделение — любви низшая степень, для Винды — высшая (а как известно разница есть).       Куини вот-вот вывернет наизнанку.