ни к чему хорошему

      То что этот день наконец прервет череду одинаковых дней не подозревал никто. Все знали, что это рано или поздно произойдет, но к такому все равно нельзя быть готовым. Не было переживаний (по крайней мере более серьезных чем обычно), не было страха брать незнакомый номер, вот только верить до последнего не хотелось. Сначала громко дышишь в трубку, с замиранием сердца обдумывая сказанное, потом переспрашиваешь, надеясь, что ошиблись. Это же шутка, верно? Он же пару дней назад писал, что придет на концерт, и вообще, всё было нормально - писал твиты, кидал селфи в сториз. Думать становится сложно, хочется проснуться или отмотать время. До конца не веришь, пытаешься написать, позвонить, главное убедиться, что все это - неправда. Как никогда хочется услышать голос или увидеть кучу тупых эмодзи. Вот только не происходит этого. Вина начинает терзать не сразу - сначала истерика. Немая, без криков, воя и слез - так воспитан был. Вот только смотришь в стену, ходишь по комнате и тихо материшься, а внутри океан чувств, неумолимо хочется курить и набухаться в хлам, чтобы хоть немного отпустило, но сейчас это кажется неправильным. Нужно здраво все осмыслить, найти поддержку и дать ее другим. Вот только на деле всё куда сложнее, и всё что можно - это прислушиваться к себе и пытаться понять, что же сейчас чувствуешь. В голове всплывает чужая улыбка, и тут вот уже начинается осознание собственной вины. Это же из-за него, да?

***

      На дворе пятнадцатый год. Пришел вроде в стрип-бар, но взгляд постоянно цепляется не за девушек, пытающихся его окружить (явно чтобы развести на бабки), из-за чего приходится их время от времени разгонять от себя. В конце зала парень, каковых называют “вечно молодой, вечно пьяный”. Сейчас он выглядит как модель для какого-нибудь ебаного журнала, пытающийся закинуть ноги на шест, который ему уступила одна из местных обитательниц, под всеобщий смех. И ладно бы он просто красовался, так он кидал время от времени свои неоднозначные взгляды в его, Романа Худякова, сторону. И это веселило. Подходить он сам не собирался, и так неплохо устроился, да и сдался ему какой-то пацан, еще и с компанией своей, судя по всему. Но в какой-то момент парень, уже выгнанный с шеста, ловит на себе ответный взгляд и улыбается настолько красиво и искренне, что интерес Ромы берет вверх и он смотрит уже с неким вызовом. Ему просто интересно к чему это приведет. Ни к чему хорошему.

***

Идти не то чтобы не к кому, он хочет пойти. Вот только страх всё не отпускает, и непонятно - то ли это страх, что он всё же не выдержит и прямо среди людей сорвется, то ли это страх признать себе, что это все по правде происходит. Но он должен выяснить подробности, а от этого ещё страшнее. Как смотреть в глаза его друзьям и родным, пока кто-то будет произносить злосчастное “Ханахаки крайней стадии было неизлечимо”, в то время как все присутствующие знали, по кому так быстро и пышно росли цветы в их груди их друга, брата, сына… Он тогда тащил его куда-то за руку, пока Рома даже не пытался сопротивляться. “Мэн, эта вечеринка просто отстой” - сказал Стёпа в своей привычной манере, прежде чем свалить с ним напару куда-то на улицу. “Ты же не куришь” - говорит Рома, когда из его рук забирают сигарету, чтобы сделать затяжку. “Моим легким хуже не будет” - улыбается Карма как-то грустно, отводя глаза в сторону и делая вид, что очень заинтересован движением машин или вывесками улицы напротив. До Ромы тогда почему-то не доходит, что он имеет в виду. Хотя это ничего бы и так не дало.

***

Теперь он проклинает себя больше прежнего, когда в голове воображение отчетливо вырисовывает Карму с лезвием в руках, не выдерживающего всех страданий. Он как в реальности видит в голове кадры порезанных вен, а потом еще окровавленных цветов в раковине, и становится плохо. Почему он не заметил, что что-то, блять, пошло не так? Он и без того ощущал на себе груз вины за произошедшее, который смешивался с тоской и осознанием всей картины во что-то ядовитое. Наступало принятие, но он до последнего не хотел принимать это и верить. Нельзя так просто смириться, это нельзя оставлять так! Может ли он что-то сделать? Помощь с похоронами - ах, не уделил должного внимания при жизни, будет дорабатывать после смерти. Отвратительно. От себя в частности. Он кидался глиттером, напевал Крида и казался ходячей катастрофой, которая абсолютно случайно попала в его, Локимина, дом, нарушив творившуюся там идиллию. “Ну какая идиллия, Ром? У тебя тут бардак, пыль, и вообще никакого уюта!” - Стёпа кривил лицо и складывал руки на груди. “Это не пыль, это с тебя блестки насыпались. Девушку в дом надо, хранительницу очага” - нет, ну а что, какой порядок в доме без женщины? “Возможно я бы смог справиться с хранением какого-нибудь очага не хуже любой дамы!” - он кашляет, стараясь, чтобы это выглядело наигранно, после чего смотрит исподлобья. “Не, баба нужна, не мужское это дело” - до Ромы всё ещё не доходит. Стёпа делает вид, что этого разговора не было. А могло ли это что-нибудь изменить?

***

Ну не мог же он заставить себя чувствовать через силу? Любовь так не работает! Он любил его как брата, ему нравилось наблюдать за пьяными выходками, или как тот сидел на подоконнике, смотря куда-то вдаль, как напевал в машине русскую попсу, играющую по радио, и иногда даже проскакивала мысль уехать с ним вот так в неизвестном направлении, но пропадала она так же быстро, как и появлялась. Родные умершего не косятся на него с неприязнью, вероятно понимают, что это должно было произойти, и что иногда бывает, что любовь безответна. Вот только Роме от этого ни тепло, ни холодно, потому что мнение других перестает волновать - сейчас его особенно терзают свои мысли, лишь иногда давая передышку. До этого он терял людей, но почему-то именно сейчас особенно тяжко. Один раз он всё же плачет, а ведь когда пил, думал, что станет легче, вот только стало ещё хуже. Какая-то часть мозга подбивала посмотреть старые совместные фото, чтобы уже совсем довести себя, и он поддавался. Тянулся к телефону, листал галерею, смотря пустым взглядом и ощущая мокрые дорожки на щеках. Тогда он впервые рассказал ему. Не выдержал роминых затупов и выдал прямым текстом: у меня из-за тебя в груди цветы, и скоро я помру. Ну или как-то так, Рома уже точно не помнил. Зато он точно помнил его взгляд в этот момент, в котором читалась некая безысходность - он прекрасно понимал, что Рома не сможет его полюбить. А Рома пытался! Он тогда предложил ему встречаться, наплевав на принципы. Он не думал тогда, что не чувствует к Стёпе ничего романтического, он просто испугался, что из-за него гибнет человек и решил рискнуть, в надежде, что это поможет. Не помогло.

***

К моменту похорон он всё ещё не мог поверить. Уже не плакал, не психовал и не пытался обманывать себя. Вокруг царил траур, но ему казалось, что его траур какой-то не такой. Пока все оплакивали потерю, он, кажется, оплакивал что-то свое, что умерло в этот момент в нём, и от этого от себя становилось мерзко. Хотелось уйти, но он не мог, так и стоял, словно ноги к земле приросли, и всё смотрел на белые розы в своих руках. А ведь он когда-то до этого пытался подарить ему цветы. “Не был никогда геем, не знаю как это работает” - звучало очень смешно, хоть Рома и пробубнил это как-то расстроено. Стёпа тогда громко смеялся, переводя взгляд то на Рому, то на букет таких же белых роз, после чего снова заходился смехом, иногда прерываясь на кашель. В какой-то момент он опустил глаза, перестал смеяться и прошептал тихое “мне и своих хватает”, как будто не хотел, чтобы его услышали, но Локи слышал. Карма быстро встрепенулся, натянул на себя самую доброжелательную улыбку и умчал на кухню со словами “Подожди, Ром, я вазу принесу”. Он бы многое отдал, чтобы снова увидеть эту улыбку сейчас.

***

Вот только был бы смысл, если бы он сейчас всё ещё был здесь? Ему ромины слова о братской любви и семье как-то не уперлись, как будто его болезнь решит “да, это прокатит” и как по мановению руки исчезнет. Может он обнял бы его, долго не отпускал, как тогда, в первый раз, когда Стёпа только сказал, что его жизнь по пизде пошла. Но изменило бы это что-то? Сейчас, возвращаясь с похорон, Рома понимал, что у него ничего не осталось, кроме реплаев в твиттере, нескольких совместных фоток и кучи пыльных воспоминаний, от которых только скручивало и хотелось исчезнуть. Судьба распорядилась так, что он сначала сломал человека, а потом и его жизнь, без возможности на это повлиять. А ещё он спор проиграл, хотя сейчас это воспринималось не как что-то важное, а как ещё один удар. - Однажды я исчезну, ты ведь понимаешь? - Карма говорил об этом как-то легко. Кажется, он уже свыкся с мыслью, что ему придется умирать раньше, чем изначально хотелось. Атмосфера, конечно, подходила для разговоров о жизни, не просто так Стёпа приволок его смотреть на закат на какую-то крышу - этот человек умел оставаться безнадежным романтиком, даже не получая любви в ответ. - Я не хочу об этом думать, предпочел бы обсудить с тобой, например, новый баттл, - ему сейчас меньше всего хотелось говорить о смерти, но тему перевести оказалось не так то просто. - Ты не против? - Стёпа дождался кивка и упал головой на чужие колени, поворачивая голову в сторону заката. Ромина рука на автомате залезла в чужие волосы, но Карма уже не велся, поняв, что никаких чувств тут нет, и в подобных жестах не нужно искать смысл, - возможно это произойдёт ещё раньше, чем вы все думаете. Вот так ты просыпаешься - хоп - а меня уже нет. И ведь ты будешь винить себя, верно? Как раньше Худяков не задумывался на эту тему, так и сейчас не планировал задумываться: - Ну буду, наверное. Слушай, вот когда умрёшь, тогда и подумаю! - Прозвучало странно, но Стёпа рассмеялся, переводя глаза с неба на лицо напротив. - Ты ведь сам потом пожалеешь, Ром, что этот разговор не состоялся, вот не станет меня, и будешь локти грызть, что некому будет высказаться. Спорим? - И Стёпа действительно принимает сидячее положение и протягивает руку, улыбаясь при этом мягко-мягко. - Это глупо. Как я выиграю или проиграю спор, если ты уже… Ай, похуй, - Рома пожимает протянутую руку, не придавая этому особого значения. - Всё однажды кончается. Тебе нужно подумать об этом. - И это снова звучит непринуждённо, Карма приподнимается и целует Рому в лоб, придерживая за лицо двумя руками, после чего, не дожидаясь Худякова, уходит с крыши, оставив Рому наедине с мыслями, с которыми он тогда, к сожалению, так и не решил разобраться.