выверни меня (наизнанку)

      Вот как это началось:       — У меня нет вдохновения, — говорит Чан. Когда он говорит, его губы касаются столешницы, к которой он прижался щекой. Бан задается вопросом, задохнется ли, если продолжит в том же духе. — Вообще. Ноль. Ни капли. Я не написал и строчки за несколько месяцев.       Чанбин гудит и звучит совсем не сочувственно:       — Печально, — произносит он.       Чан подумывает о том, что пора заводить новых друзей.       — Не знаю, что с этим делать, — признается он, несмотря на то, что слова вылетают с оттенком нелюбезности. Он садится и складывает руки на коленях. Ему не нравится признавать, что он не контролирует ситуацию.       Комната Чанбина все еще усеяна обломками детских воспоминаний. Это немного забавно, потому что его родной город находится в трех часах езды на машине, в пяти — на поезде и большинство людей стараются запихнуть все напоминания о прыщавых подростковых днях как можно дальше, когда поступают в колледж. Со, похоже, не стыдится того, кем он был раньше.       Фигурки покемонов стоят аккуратными маленькими рядами на полке над его столом, а их крошечные тела отбрасывают непропорциональные тени на ковер. Хаотичные груды комиксов разбросаны по полу. На стене постер Шаркбоя и Лавы¹, от которого Чан не может оторваться каждый раз, когда приходит. Бездушные глаза Тейлора Лотнера смотрят на него сверху вниз, его волосы забраны слишком высоко, словно он пытается обмануть рабочего в парке аттракционов, потому что хочет прокатиться, хотя его роста и недостаточно.       Чанбин вздыхает. Он садится на кровать и скрещивает руки на груди. Долго смотрит на Чана.       — Это не так уж и плохо, — замечает он. — Сколько ты там писал? Восемь песен в неделю? Просто сейчас ты ощущаешь, как живут нормальные люди вроде меня.       Чан качает головой.       — Нет. Это плохо, — настаивает он. — Черт возьми, я потерял свой дар.       Джисон фыркает. Он лениво пролистывает мангу, растягивается на ковре, упирая ноги в стену. С виду не очень удобно, но Джисон кажется довольно счастливым.       — Нет, это не так, — смеется он. Хан всегда весел: у него много улыбок и хороших дней. — Ты просто в ступоре. Это пройдет.       Чан вдыхает, останавливается и спрашивает:       — Что, если нет?       — Пройдет, — отвечает Джисон. Он звучит так уверенно, что Крис почти верит ему.       — Да, но… — Чан слышит это в своем голосе. Эта толика неуверенности. То, что заставляет Чанбина морщить лоб. Джисон отрывает ноги от стены и садится, как нормальный человек. Капелька правды, которая заставляет их понять, что он не просто шутит. — Что, если нет?       Они все молчат какое-то время. Как будто подбирают слова, как если бы подбирали одежду, отбрасывая ту, которая плохо сидит.       — Тебе просто стоит… испытать что-то новое, знаешь? — говорит Чанбин после паузы. — Ты готовился к зачетам, а до этого был полностью занят футболом и прочим, и тебе просто… стоит сходить на хорошую вечеринку. Влюбиться. Типа того.       Влюбиться. Еще одна забавная вещь про Чанбина: он носит исключительно черное, рэпует голосом мужчины за пятьдесят, который всю жизнь что и делал, так это курил Мальборо, пишет тексты, буквально кричащие об экзистенциальном страхе. Но… на самом деле… Чанбин самый мягкий из них. Он не хочет это признавать, но Чанбин — романтик, верящий в любовь, и не просто в какую-то там. Как в телевизоре. Сказочную. Сводящую с ума и головокружительную.       Мило. Чану кажется, что в этом может быть смысл.       Еще он считает, что это абсолютно нелепо.       — Не думаю, что это хоть как-то поможет.       Чанбин пожимает плечами.       — А вдруг? Никогда не знаешь наверняка.       — Можешь проверить эту теорию, — предлагает Джисон, и он, очевидно, настолько восхищен идеей, что почти начинает подпрыгивать. — На вечеринке Минхо? В субботу?       Чан не планировал идти на вечеринку Минхо. Когда он сказал друзьям об этом, они посмотрели на него так странно, как будто он только что заявил, что перехотел быть рэпером. С каких это пор Бан Чан отказывается от возможности пообщаться и попить пиво из бочонка?       Но правда в том, что Чан устал. Он просто хочет играть в Call of Duty, лежать на кровати в боксерах, включив кондиционер на такую мощность, чтобы едва слышать визги мамы о том, что он простудится. Он хочет попытаться написать песню и все равно потерпеть неудачу. Хочет вариться в собственной жалости к себе всего одну ночь.       Чан вспоминает, как впервые встретил Чанбина: низкого парня в одежде разных размеров (слишком больших, просто для эстетики), на два года младше и такого же наивного, какой он и есть сейчас. Он вошел в жизнь Чана с требованием записаться на одной из его песен, невероятно решительный и восхитительно уверенный. И поначалу Чан не был в восторге, потому что всегда хотел делать все один. Потому что именно так он видел это в мечтах: он перед толпой, просто микрофон, его музыка и люди, которые любят ее так же сильно, как и он сам. Чан мечтал об этом столько, сколько помнил себя. Это было причиной всего, завершением всех предложений, ядром всех мыслей. Даже если Бан не знал, кем он был, он всегда знал, кем будет. Эта мечта всегда была с ним. А потом появился Чанбин и через несколько месяцев притащил Джисона, и внезапно силуэтов в мечтах Чана стало три. Теперь он не мог представить там только себя одного.       В чем суть: Чан не умеет отказывать своим друзьям.       Он вздыхает, его голова все еще опущена на столешницу, и мгновение он просто смотрит на них.       — Хорошо, — медленно говорит он. — Ладно. Думаю, стоит попробовать.

~~

      Ладно. Так что, может быть, все начнется вообще не так.

~~

      Впервые ты слышишь 3racha в четыре утра, когда действительно пьяна. Мягко говоря, это лажа.       Ты в ванне Уджина и Минхо, ноги свисают с края. В какой-то момент ночью ты потеряла свои туфли, голые пальцы ног обдувает холодный воздух в ванной. Феликс вырубился на твоем животе, его слюни впитались в твою рубашку. В ванне неудобно, и кран вонзается в спину. Но ты все равно настроена спать здесь.       Ты думаешь, что то, что у Уджина и Минхо есть ванна, несправедливо. Какой нормальный студент колледжа может позволить себе ванну? Каждый раз ты радуешься, включая душ и чувствуя, что вода хотя бы начала теплеть.       Дверь открывается, и остатки умирающей вечеринки проникают в комнату, отскакивая от кафельных стен. Фрагменты разговора. Шаги. Звон стеклянных бутылок. Агрессивный бит какой-то трэп-песни, которая сейчас кажется неуместной.       — Занято, — стонешь ты, когда кто-то включает свет, и вдруг моргаешь от яркости. В углу над головой огромный паук.       Уджин вздыхает.       — Это моя ванная, — сухо говорит он и шагает внутрь. Оставляет дверь открытой и окидывает взглядом помещение впереди. После он вздыхает снова. — Серьезно? — спрашивает он и забирается на Хенджина, который спит на ковре с открытым ртом и подрагивающими ресницами. На его левой щеке нарисован член, и ты точно уверена, что это сделал Сынмин. — Разве я не говорил тебе не позволять им напиваться? Феликсу исполнилось восемнадцать неделю назад.       — Феликс не пьяный! — протестуешь ты. — Просто сонный.       Уджин берет зубную щетку из кружки на раковине и ищет зубную пасту.       — Что насчет Хенджина?       Ты медлишь. Ладно. Хенджин может быть пьяным.       — Я что, их нянька? — бормочешь ты и надеешься, что Уджин не видит, как ты краснеешь.       С полным ртом зубной пасты он ловит твой взгляд в зеркале и строго смотрит на тебя. Ты думаешь, что было бы более зловеще, если бы он не сдерживал смех так отчаянно.       Уджин больше ничего не говорит, и ты закрываешь глаза и снова слушаешь звуки заканчивающейся вечеринки. Минхо прощается с последними гостями. Мнутся пустые упаковки от начос. Шум Уджина, чистящего зубы. Ты замечаешь, что он делает это очень агрессивно. Как будто держит злобу на десны.       Песня сменяется.       Это мрачный бит, быстрый. Раздающиеся голоса звучат молодо, живо. Они быстрые: настолько быстрые, что голова кружится, а слова пропадают, перемешиваются и тают. Ты на самом деле не понимаешь, о чем они говорят, но тебе нравится ритм, тебе нравится звучание голосов, и тебе нравится, как ты себя чувствуешь. Плавной, невесомой и немного затаившей дыхание.       — Что это за песня? — спрашиваешь ты, почти засыпая.       — Знаешь 3racha? — лицо Уджина появляется над тобой, во рту больше нет зубной пасты. У него в руках подушка, которую он кладет под твою голову, и одеяло, которое накидывает на Феликса. Ты, должно быть, задремала на мгновение. — Ходят слухи, что они из нашего колледжа.       Ты моргаешь. Его очертания черные и расплывчатые на фоне лампочки.       — Они правда хороши, — произносишь ты невнятно, губы и язык едва ворочаются ото сна и алкоголя. — Этот чувак звучит горячо.       Уджин фыркает.       — Поспи немного.       Затем он уходит, и ты думаешь, что он назвал тебя ходячей катастрофой, но засыпаешь, не успев обидеться.

~~

      Чан встречает тебя во вторник. Он помнит это потому, что его первый урок во вторник — теория музыки с профессором Ыном, который всегда опаздывает; это то, что дает Чану дополнительные десять минут на то, чтобы выпить кофе.       Сейчас начало октября, один из тех непонятных дней, когда утром слишком холодно, а потом слишком жарко. Воздух освежает и выгоняет из головы сонливость. Пахнет выхлопными газами и дождем, который был прошлой ночью. Обычно люди склонны упускать такие вещи из виду.       Чан привычно открывает дверь в кофейню (привычно только благодаря расположению кофейни: на полпути между кампусом и квартирой Чана, дело не в качестве кофе), и его встречают порыв теплого воздуха и запах кофейных зерен и корицы. Когда за ним закрывается дверь, он глубоко вдыхает, сгибая пальцы.       — Утра, Чан, — приветствует Уджин из-за стойки. Он ярко улыбается. Его коричневый козырек кепки отодвинут так далеко, что это чудо, что он еще не свалился. — Как обычно?       — Да, пожалуйста, — он улыбается в ответ и быстро обводит взглядом выпечку. — Можно еще маффин?       Уджин уже что-то пишет на стаканчике, рассеянно кивая.       — Конечно. Какой хочешь? У нас есть двойной шоколад, черника и малина.       — Ох, — Чан снова моргает. Рановато для таких серьезных решений. — Э... Я не знаю…       — Ты должен попробовать малиновый штройзель², это правда вкусно, — говорит чужой голос.       Когда Чан поднимает голову, ты улыбаешься ему.       «У тебя очень милая улыбка», — думает он немного растерянно.       Козырек почти закрывает твое лицо, поэтому он не может полностью увидеть твои глаза. Как будто ты пытаешься быть полной противоположностью Уджину, как луна и солнце, только все по-другому, потому что выглядишь ты так же ярко, как и он.       «Слишком ярко для восьми утра», — думает Чан, но, может быть, это только потому, что он поднялся поздно, линчуя себя за все песни, которые не пишет. Снова.       — Да. Хорошо, — он кидает в твою сторону один взгляд, два. — Тогда его, пожалуйста.       Ты усмехаешься и киваешь, очевидно, удовлетворенная тем, что он принимает твой совет. Щипцами ты достаешь выпечку с витрины и кладешь перед ним.       — Я не видел тебя здесь раньше, — говорит Чан. Уджин отворачивается, чтобы приготовить кофе, машина громко шипит, а раннее утро, недосыпание и твоя мягкая улыбка делают речь Чана немного несвязной.       — О, да, — ты киваешь, подходишь к кассе и жмешь на кнопки. — Я здесь с прошлой недели, Уджин устроил меня на работу. Я Т/И, — ты смотришь на Чана из-под козырька. — Ты Чан. Дружишь с Минхо, да?       Он кивает, шаря в карманах в поисках мелочи. У Минхо друзья повсюду, поэтому он не удивлен, что его с ним ассоциируют.       — Ага. К сожалению.       Ты смеешься, все еще медленно работая с кассой, потому что отвлечена разговором.       — Я хорошо знаю Минхо. Странно, что мы раньше не встречались.       «Это странно», — думает Чан. Его круг общения не очень большой. Он помнил бы тебя.       — С тебя шесть двадцать пять, — ты даешь ему выпечку в пакете, и Чан берет ее, вручая тебе деньги. Твои пальцы немного красные — он замечает, — на коже появляются пузыри, потому что ты, вероятно, обожглась, пытаясь научиться готовить кофе. Два ногтя у тебя выкрашены в розовый — цвет жевательной резинки, — а на остальных только маленькие участки не стертого лака.       Бан думает о своих руках, всегда покрытых чернилами. Когда ему было восемь лет, после того, как он получил свою первую гитару на Рождество, Чан играл так долго, что кончики пальцев начали кровоточить. Он все еще помнит паническое возмущение своей матери, ругань отца, но сам чувствовал только гордость.       Ему правда нравятся твои руки.       — Ты придешь на нашу вечеринку? — спрашивает Уджин, возвращаясь с кофе. Ты сосредоточенно укладываешь мелочь в кассу, сведя брови.       Чан кивает.       — Чанбин и Джисон заставляют меня.       Ты снова смеешься, и Чан чувствует тепло где-то в животе.       — Иногда друзья очень требовательны, — соглашаешься ты, и твоя улыбка светлеет, когда Уджин кладет подбородок на твое плечо.       — Может быть, тогда мы сможем напиться вместе.       — Ага, — Чан кивает. — Было бы неплохо.       Снаружи холодный воздух как будто ударяет по лицу. Чан сжимает стаканчик с кофе в одной руке, выпечку — в другой, глядя в мрачные облака.       Потом он быстро бежит домой и пропускает занятие, чтобы написать свою первую за два месяца песню.

~~

      — Эй, Уджин, — спустя три дня начинаешь ты, когда вы едете на его машине в супермаркет, чтобы купить все нужное для вечеринки. — Как думаешь, 3racha на самом деле ходят в наш колледж?       Уджин пожимает плечами. Его глаза сосредоточены на дороге, пальцы стучат по рулю.       — Откуда мне знать? Я даже особо не слушаю их музыку.       Ты мычишь, немного разочарованная. С тех пор, как ты впервые услышала их песню, пьяная, 3racha стали саундтреком твоей жизни. Ты не можешь перестать их слушать и даже не можешь объяснить почему. Просто их музыка заставляет тебя чувствовать себя в безопасности, более приземленной, немного менее потерянной.       — Просто думаю, что это круто, — объясняешь ты, прислонив висок к прохладному стеклу окна. — Я имею в виду, никто не знает, как они выглядят, так что это может быть кто угодно. Например, чувак, сидящий рядом со мной на одном из занятий. Или один из наших друзей.       Уджин фыркает и переключает передачу.       — Не обижайся, но наши друзья — идиоты. Я сомневаюсь, что кто-то из них может быть тайным саундклауд-рэпером.       — Как знать, — споришь ты. В машине немного холодно, потому что обогреватель работает плохо. — Я правда думаю, что они среди нас.       — Среди нас, — повторяет Уджин, смеясь. В этом нет ничего злого, только добродушное неверие. Он знает тебя довольно давно. — Они что, инопланетяне? — он добросовестно бросает взгляд через плечо, прежде чем повернуть за угол. — Твое увлечение CB97 очень миленькое, но, пожалуйста, не позволяй этому одержать верх. Если ты продолжишь ждать встречи с ним и никогда не найдешь себе кого-то, то в итоге останешься старой девой.       Твои щеки заливаются краской.       — Я не жду, — протестуешь ты. — Мне просто нравится его рэп, вот и все. Не представляй это в таком свете.       Ты не можешь видеть это, потому что он смотрит вперед, но можешь представить, как он поднимает бровь.       — Буквально после того, как Югем позвал тебя на свидание, ты сильно напилась и отказала ему, сказав, что хранишь себя для CB97.       Внезапно холодный воздух в машине пропадает. Душно. Ты чувствуешь острую необходимость открыть окно.       И то, что свист воздуха с улицы и шум движения почти не позволяют говорить, это вполне себе бонус.

~~

      Близится пятница, и Чан неоправданно нервничает.       Он продолжает подпрыгивать, хрустит костяшками пальцев, пока Джисон не вздрагивает и не просит его остановиться. Он даже просит Чанбина помочь ему выбрать одежду. Когда тот смущенно глядит на друга и спрашивает, в порядке ли он, Бан сдается и говорит себе взять себя в руки.       Это срабатывает. В некотором роде. Ему удается успокоиться и не дергаться. Он приводит свое сердцебиение в почти нормальный ритм. На пути к квартире Уджина и Минхо, в то время как Чанбин, Джисон и он разделяют бутылку водки, обернутую в коричневый бумажный пакет, ему даже как нормальному человеку удается присоединиться к беседе.       Но все улетучивается, как только он входит в квартиру, и это даже не из-за тебя.       — Чан! — кричит Минхо с удивлением, выпучив глаза, как будто не видел друга несколько месяцев. — Что ты здесь делаешь?       — Что ты имеешь в виду? — смущенно спрашивает Чан. Внезапно он оказывается в объятиях Феликса, который цепляется за него, как очень тяжелый шарф. Он что-то бормочет о том, что скучал по нему, на очень быстром английском. Весь кислород покидает легкие Чана, и он кашляет, беспомощно поглаживая голову младшего. — Вы пригласили меня.       Минхо пожимает плечами.       — Я думал, ты тонешь в жалости к самому себе или типа того, — он смотрит в точку рядом с Чаном. Старший медленно следит за его взглядом, и Джисон жестом отчаянно просит Минхо замолчать. Когда он замечает взгляд Чана, Хан виновато опускает руки, словно ребенок, застигнутый за игрой в Game Boy в два часа ночи.       — Вы рассказали всем об этом? — спрашивает Чан, вырываясь из мертвой хватки Феликса и вместо этого толкая его к Чанбину с последним ласковым похлопыванием по спине. — Мне придется всю ночь объяснять, что я не отшельник?       Джисон, по крайней мере, краснеет ради приличия.       — Нет, — говорит он. — Минхо только что спросил, почему ты больше не приходил на ночные просмотры кино, поэтому я сказал ему, что ты в ступоре и расстроен из-за этого. Это все.       Минхо — один из немногих, кто знает о 3racha. Не то чтобы они активно пытались сохранить это в тайне, нет, Чан просто наслаждается анонимностью. Кроме того, бабушка Хана боится рэперов. Все это превратило их в безымянное трио, и Чан не был против, если это означало, что бабушка Джисона не словит сердечный приступ от мысли, что ее внук читает рэп. Знание того, что никто в его группе в колледже не будет смотреть на него странно, облегчает возможность рэповать о личной борьбе, и это тоже неплохо.       Чан вздыхает.       — Думаю, мне нужно больше алкоголя, — говорит он и позволяет Минхо показать ему кухню.       Там он и находит тебя, и ты по локоть в миске с Jungle Juice³.       — Э-э, — Чан запинается, — ты в порядке?       Ты поднимаешь голову, и твое лицо светится позитивом, как только ты видишь его. Сердце Чана крошится в ответ.       — Привет, Чан! — весело зовешь ты, и он задается вопросом, насколько ты пьяна. — Я в порядке, ты как?       Освещение на кухне плохое, ужасное, но благодаря тебе кухня выглядит хорошо. На стойках горы бутылок с алкоголем, стопки упаковок с чипсами. Группа парней играет в ладушки в углу. Ты подпрыгиваешь под музыку.       Чан не может сдержать улыбку.       — Я в порядке, — говорит он и подходит немного ближе. — Что ты делаешь?       — А? — ты смотришь вниз, как будто забыла, что твоя рука в алкоголе. — Ой! Точно. Я потеряла свой браслет.       Немного жидкости проливается через край, когда ты двигаешь рукой, прижимая ладонь к нижней части стекла. Чан как-то не хочет думать о том, что ты делала, что потеряла там свое украшение.       — Тебе нужна помощь?       Ты с энтузиазмом киваешь, а затем вы оба погружаете руки в Jungle Juice, отталкивая кусочки фруктов в поисках браслета. Когда Минхо входит, то замирает в дверях с выражением легкого ужаса и серьезного замешательства на лице.       — Что… — он замолкает. — Вы знаете, как это негигиенично?       Чан включает режим обороны и даже не может объяснить почему.       — Т/И потеряла свой браслет, — говорит он. Ты киваешь в знак согласия, отталкивая апельсин. — Не пей, если это так отвратительно.       — Я этого не говорил, — утверждает Минхо. Он достает чашку и наполняет ее напитком. Металл черпака холодный, когда он касается запястья Чана, и тот отпрыгивает, случайно толкая тебя в плечо. Ты отшатываешься на полшага вправо, прежде чем встать устойчиво.       — Прости, — бормочет он, щеки пылают, но ты его не слышишь.       — Ага! — вопишь ты, торжествующе поднимая свой серебряный браслет со дна Jungle Juice. Чан думает, что, вероятно, именно так выглядела Владычица Озера, когда дарила Королю Артуру Экскалибур⁴. Только была немного менее пьяной. И, наверное, почти не шаталась.       Ломтик лимона скользит медленной дорожкой по твоему предплечью, и темные пятна остаются на белой блузке.       — Я знала, что он там, — говоришь ты, счастливо улыбаясь.       Чан чувствует странное ощущение в желудке, как будто катается на американских горках.       Минхо бормочет что-то себе под нос, выходя из кухни и держа чашку в руке.       У Чана сердце сжимается в груди, пока он помогает тебе убрать липкие следы с твоих рук. Вы оба склоняетесь над раковиной, прохладная вода течет по твоим рукам, Jungle Juice исчезает вместе с ней, как будто его никогда и не было. Бан чувствует твое теплое дыхание на своей щеке, гладкую кожу под кончиками своих пальцев. Мыло пахнет миндалем, а ты — розами, квартира же — табаком и алкоголем. Ты не перестаешь хихикать. Голова Чана слегка кружится.       — Ладно, — говоришь ты после того, как он тоже вытирается. Ты настаивала на помощи, но умудрилась выплеснуть воду на его рубашку и потом извинялась. — Давай повеселимся, а?       Тридцать минут спустя ты спишь на его плече.       Чан на диване в гостиной, зажатый между людьми, которых не знает. Честно говоря, он боится разбудить тебя, если пошевелится, поэтому просто тихо сидит, слушая громкий рэп из динамиков. Твое дыхание глубокое и ровное, а иногда ты тяжело выдыхаешь, подтягиваясь ближе, пока не утыкаешься носом в его шею, и он почти чувствует касание твоих губ к своей коже.       Бан задается вопросом, каково это — трогать руками изгибы твоего тела или переплетать твои пальцы со своими. Задается вопросом, каково это — прислониться головой к твоей и закрыть глаза, позволив себе заснуть тоже. Внезапно он чувствует, как будто время двигается против часовой стрелки.       Уджин находит его позже и смеется при виде вас.       — Давно она в таком состоянии? — спрашивает он, толкая твою голень ногой.       Чан хочет возразить, хочет сказать ему позволить тебе поспать подольше, но останавливает себя в последний момент. Задумывается об этом. Наблюдает за тем, как твои ресницы дрожат, а ты моргаешь, прогоняя сон. Ему кажется, что когда ты зеваешь, то немного похожа на кошку с открытым ртом и острыми клыками.       — Время? — бормочешь ты, звуки слипаются друг с другом.       — Где-то половина одиннадцатого? — отвечает Уджин, заговорщически улыбаясь Чану. Бан почти пропускает это, потому что слишком занят, притворяясь, что не смотрит на полоску кожи, которая выглядывает из-под твоей рубашки, когда ты поднимаешь руки, чтобы потянуться. — Ты как-то экстремально устала этим вечером.       Ты раздражаешься, и Чан понимает, что ты все еще прижимаешься к нему. Он не уверен, что выдержит это.       — Хочу пойти домой, — говоришь ты тихо, немного хныча, а затем прижимаешься к Бану еще ближе. «Вероятно, это из-за алкоголя, — говорит он себе. — Алкоголь и усталость, которые пудрят тебе мозги и заставляют делать то, что ты не делаешь в трезвом состоянии. Ты просто очень любвеобильная, когда пьешь». Но затем ты подтягиваешь ноги на диван, и ваши колени тоже близко, касаются его ребер, пальцы ног подгибаются под его бедро. Его сердце взрывается в ответ, а внутренности тают.       Уджин вздыхает.       — Она всегда так делает, — говорит он тихим голосом, потому что это означает, что только Чан услышит его, хотя ты и все еще рядом с ними. — Алкоголь делает ее очень сонной, — затем он поворачивается и говорит уже тебе, на этот раз громче: — Ты не можешь пойти домой одна. Но можешь спать в моей комнате или типа того, если хочешь.       Ты качаешь головой еще до того, как он заканчивает говорить.       — Нет, — не соглашаешься, садясь.       Чан пытается убедить себя, что не скучает по ощущению твоего тела рядом. Внезапно ему становится холодно, несмотря на то, что он в худи.       — Я хочу домой.       — Я могу ее проводить, — предлагает Чан, прежде чем успевает подумать.       Уджин выглядит удивленным, глядя на него. Но отвечаешь ты:       — Нет, не нужно. Тебе стоит насладиться вечеринкой, я могу дойти сама, мне недалеко.       — Я не против, — Чан пожимает плечами и совсем не удивляется себе. — Я тоже устал, все равно надо идти домой.       Честно говоря, Бан не думает, что вообще когда-либо чувствовал себя настолько бодрым. Но тебе необязательно знать это.       Уджин смотрит на вас, нахмурившись. Когда его лицо внезапно вспыхивает одной из его ослепительных улыбок, Чану становится неловко. Ему действительно нужны новые друзья.       — Тогда ладно, — говорит он и поднимается с колен. — Напиши мне, когда оба будете дома.       Чан кивает, и они пожимают друг другу руки, сталкиваясь плечами в объятиях. Уджин ерошит твои волосы, отчего ты раздражаешься, и в последний раз нечитаемо ухмыляется, а потом уходит.       — Ладно, — говорит Чан, вставая и помогая тебе выбраться из подушек, в которых ты чуть не утонула. — Где ты живешь?

~~

      Единственной причиной, по которой ты так напилась еще до полуночи, был тигр беспокойства, который весь день кусал тебя за лодыжки.       Теперь ты немного сожалеешь об этом, потому что даже не можешь идти ровно, шаги шаткие и неустойчивые, а бедный Чан тащит большую часть твоего веса.       Когда ты извиняешься, он просто смеется и машет рукой. Ты думаешь, что Бан Чан очень мило смеется: немного задыхаясь и как-то пронзительно. Внезапно ты вспоминаешь, почему так нервничала.       — Какая музыка тебе нравится? — спрашиваешь ты, глядя прямо в землю. Ты балансируешь на бордюре, одна нога в опасной близости от водостока. Если бы в голове была не такая каша, а зрение не было таким расплывчатым, ты могла бы заметить, что рука Чана вокруг твоей талии удерживает тебя от падения.       Еще слишком рано, чтобы улицы опустели. Группы подростков идут на вечеринки, громкие и шумные, свет уличных фонарей отражается от блестящего металла карманных фляжек. Девочки твоего возраста идут по домам с туфлями в руках и потекшей тушью на лицах. Мальчики в одиночестве курят сигареты на скамейках в парке, их пальцы дрожат, в глазах пустота. Они все не выглядят реальными для тебя. Подобно призракам, всплывающим из тех идей о студенческих вечеринках и поздних вечерах. Прозрачные. С сепией⁵ по краям.       Световое загрязнение стекает в небо, превращая его в молочного вида тьму. Звезд не видно. От дневного дождя листья приклеены к обочине: сырые и убогие; красные, желтые, оранжевые. Над вашими головами луна слабая и какая-то уставшая, отчасти скрытая ползущими облаками. Холод подкрадывается к твоим пальцам, пробирается под тонкую ткань пиджака. Нельзя гулять в такой одежде. Твоя мать сказала бы, что простынешь, если бы увидела тебя.       Но твоей мамы здесь нет. Только ты и Чан, не считая призраков. Только ты, Чан и его твердая теплая рука на тебе. Он прижимается плечом к твоему боку. Пальцы держат ткань твоей куртки. Время от времени вы соприкасаетесь ребрами.       Ты настолько чувствительна к его присутствию, что дышать немного тяжело.       — В основном хип-хоп, — отвечает Чан. Его рука держит тебя крепче, когда ты начинаешь покачиваться. — Но я люблю разную музыку.       — Хип-хоп, — ты останавливаешься так резко, что парень чуть не падает. — Ты знаешь 3racha?       Феликс говорит, что в девяноста процентов случаев, когда ты открываешь рот, говоришь что-то связанное с 3racha. Он называет это странным. Минхо — раздражающим. Уджин — тревожным.       И ты не можешь решить, какое из этих описаний хуже.       Забавно. В тусклом свете уличных фонарей, который окрашивает Чана в желтый, он выглядит так, как будто покраснел.       — Эм, — он напрягается. — Да, я слышал о них.       — Я люблю их, — говоришь ты и ускоряешь шаг. — Они мои любимые рэперы всех времен. Не то чтобы я знала много рэперов, но они потрясающие. Они такие классные, я никогда не слышала такой хорошей музыки.       Горло Чана перехватывает, и он сглатывает.       — Э… Правда? Они тебе так нравятся?       Ты киваешь.       — Да, они лучшее, что когда-либо случалось со мной. Их музыка заставляет меня чувствовать… — ты останавливаешься посреди тротуара, и пара, выгуливающая свою собаку, почти сталкивается с вами. Их раздраженные выражения лиц остаются незамеченными. — Это заставляет меня чувствовать себя менее одинокой, понимаешь? Как будто я принадлежу к чему-то. Как будто все будет лучше, раз есть кто-то, кто чувствует то же самое, что и я.       Не говоря ни слова, Чан мгновение смотрит на тебя. Смущение пробегает по твоей спине. Ты понимаешь, что сказала слишком много. И он думает, что ты странная. Бан едва знает тебя, и вот ты изливаешь ему душу насчет трех саундклауд-рэперов. Желудок скручивает от мысли, что ты его напугала. Больно.       Но все, что он говорит:       — Кто твой любимчик?       — CB97, — ты вспыхиваешь. — Я сказала это слишком быстро, да?       Смех Чана все такой же красивый, как и раньше. Кажется, сейчас это немного напрягает, и ты чувствуешь, как его пальцы подрагивают там, где все еще касаются ткани твоего пиджака.       — Правда? — спрашивает он. — Разве он не… Я не знаю. Разве два других не лучше него?       Ты хмуришься.       — Ты шутишь, что ли? Нет, не лучше. У них всех свои отличительные, различные стили, и они правда хороши. Но больше всех мне нравится CB97.       Твой язык, все еще тяжелый и плохо контролируемый после Jungle Juice, спотыкается о слова.       Улыбка Чана невероятная.       — Клево, — говорит он. — Замерзла?       Смена темы почти как пощечина.       — Ну… немного?       Чан кивает, а потом снимает свою худи и набрасывает ее на твои плечи, прежде чем ты успеваешь среагировать. У алкоголя есть забавная особенность: искажать время, растягивать или сокращать его подобно быстрому нажатию на пульте дистанционного управления. Пока весь фильм не превратится в месиво разноцветных кадров.       — О нет, подожди! — протестуешь ты. — Нет, я в порядке. Ты замерзнешь.       Чан качает головой.       — Нет, я так легко не замерзну. Я сам как обогреватель, не волнуйся.       Теперь он одет только в тонкую футболку, и даже вид всей этой обнаженной кожи — предплечья и шея, пальцы и нос — заставляет тебя дрожать. Но худи с капюшоном теплая и комфортно тяжелая на твоих плечах, пахнет Чаном. Запах сидра и сандалового дерева немного напоминают Jungle Juice. И ты позволяешь Чану накинуть на тебя одежду. Покрепче стягиваешь ее вокруг себя. Ты поражаешься тому, насколько близко Чан, когда поднимаешь голову. Ты кидаешь взгляд на овал его лица, текстуру кожи, тени под глазами.       И…       — Ты правда милый, Бан Чан, — ты очень мягко признаешься.       Алкоголь делает тебя такой смелой, какой ты никогда не была в трезвом состоянии. А еще потенциально глупой. Зависит от того, что Чан ответит.       Ты достаточно близко, чтобы почувствовать внезапное изменение в ритме его сердца. Твои мысли кружатся, кружатся и кружатся вокруг ситуации, как планеты вокруг Солнца. Давление снижено, все в одной точке на орбите.       На данный момент вы в крошечной вселенной, и в ней существуют только ты и Чан. Ты думаешь, что вы можете остаться здесь. Остаться здесь, состариться и никогда не пожалеть об этом.       — Я? — спрашивает он, дыхание перехватывает. На волоске.       Ты угукаешь. Его худи теплая. Его руки все еще крепко держат тебя за талию. И его кудряшки выглядят мягкими. Ты хочешь провести по ним пальцами, и сила этого желания выбивает дыхание из легких.       — Очень.       Всего на одну секунду ты прислоняешь лоб к его груди, закрываешь глаза и слушаешь его сердцебиение. Звезд над вами не видно, но ты представляешь, как они прижимаются лицом к молочному экрану неба, изо всех сил стараясь увидеть вас, изо всех сил желая наблюдать. Представляешь, что они затаили дыхание.       — Жаль, что я храню себя для CB97.       Смех Чана слишком громкий в тишине момента. Его грудь вибрирует под твоим лбом, а ты усмехаешься, немного отодвигаясь. Ты думаешь, что он выглядит счастливым. И ты слишком пьяна, чтобы действительно понять, что это значит.       Усталость подступает внезапно, и ты слегка качаешься на ногах, подавляя зевок. Уголки губ Чана дергаются.       — Хочешь, чтобы я отвел тебя домой сейчас?       Ты киваешь и сплетаешь ваши пальцы, не осознавая, что делаешь. Вы держите их так до самой двери.       Когда ты наклоняешь голову назад, уличные фонари становятся звездами, световое загрязнение оказывается жидкой ртутью, и ты чувствуешь, как будто проглотила целую комету.

~~

      — Итак, ты говоришь мне, что написал целых три песни за один день?       Чан кивает.       Чанбин опускает блокнот, который ему вручили ранее, и поглядывает из-под оправы.       — Черт, сказать тебе влюбиться было плохим решением. Теперь ты штампуешь песни, как чертова машина, чувак. Я дал тебе слишком много силы.       — А еще, — замечает Джисон, склонившись над плечом Со, чтобы взглянуть на страницы, — это все грустные песни о любви.       Они сидят в библиотеке, пытаясь говорить шепотом. На уродливом деревянном столе валяется море книг, но никто не читает их. Запах бумаги и старого ковра, звук переворачивания страниц и щелкающих клавиш обычно успокаивают Чана (по-домашнему, как приходить домой и чувствовать запах маминой еды). Но сейчас это не особо помогает ему.       — Тут не все грустные песни о любви, — протестует Чан, перебирая ткань худи.       Чанбин скалит зубы и указывает на что-то в блокноте.       — Название этой буквально «Безответная», Чан.       Бан перегибается через стол и выхватывает блокнот из рук. Он уверен, что его щеки цвета помидоров.       — Я не должен был показывать их вам, — бормочет он. — Конечно, вы меня высмеяли.       — Чувак, нет ничего плохого в том, чтобы время от времени писать сильную песню о любви, — говорит Чанбин. Он откидывается на спинку стула и складывает руки. — Но разве ты не думаешь, что нелепо писать несколько раз за день о девушке, не разговаривая с ней?       — Я не… — Чан подбирает слова. Его голос повышается как минимум на одну октаву. — Кто сказал, что они все об одной девушке?       С другой стороны стола друзья смотрят на него так, словно он пытается убедить их, что земля плоская.       — Ты что, идиот? — спрашивает Со. — Буквально все знают, что ты влюблен в Т/И. Уджин не затыкается на этот счет.       Чан думал, что еще больше покраснеть уже не сможет. Щеки такие горячие, что на них можно пожарить яйца.       — Нет, — его голос звучит очень напряженно. — Я имею в виду, что не влюблен в нее. Я едва знаю ее.       Чанбин и Джисон обмениваются взглядами. Прямо перед Чаном, как будто его тут нет. И честно?.. Чану плевать. Лучше бы его здесь не было.       — Чан, — говорит Хан, и есть что-то нежное в его голосе. Отлично. Теперь с Чаном разговаривают так, будто он испуганный ребенок, — все видели вас двоих. Сердечек в ваших глазах хватило бы по меньшей мере для двенадцати мелодрам.       Покачав головой, Бан говорит:       — Заткнись, не было никаких сердечек. Я просто проводил ее до дома, потому что она была суперпьяна и…       — А ты знаешь, что она вроде как… одержима 3racha? — прерывает Чанбин. На его лице появляется самодовольная улыбка, и он наклоняет стул так сильно, что только одна нога остается на полу. Чан не уверен, получает ли Чанбин удовольствие от того, что сердце Чана буквально выпрыгивает из грудной клетки от этих слов, или от того, что он знает то, чего, по его мнению, Чан не знает.       Неважно. Ему правда очень нужны новые друзья.       — Да, Минхо так сказал! — по-детски пухлые щечки Хана ползут вверх от улыбки. Он весь вне себя от радости и счастья, как солнце, мерцающее в облаках в дождливый день. Чан хочет, чтобы он заткнулся. — На самом деле Минхо сказал, что у нее краш на CB97. Так чего же ты еще ждешь?       Чанбин соглашается:       — Да, чувак. Она буквально одержима тобой. Просто скажи ей, что ты саундклауд-рэпер ее мечты, и бам! Милая девушка целиком твоя. Что может пойти не так?       — Она не одержима мной, вот в чем проблема, — Бан удивляется тому, как грустно звучит его голос. Низкий и усталый, как будто он мужчина средних лет, застрявший в работе, которую ненавидит, возвращающийся домой к жене, которую не любит. И вау. Ладно. Это мрачно. — Она одержима CB97.       Джисон делает паузу.       — Разве это не одно и то же?       — Нет, не одно и то же, — Чан отрицает, качая головой. Он прижимает пальцы к коже, которая видна сквозь рваные джинсы. Наблюдает, как появляется белое пятно, а затем исчезает так же быстро от притока крови. — Ей нравится эта идея обо мне, понимаешь? Крутой рэпер из интернета, анонимный чувак, который никогда не показывает свое лицо. Но что, если… — он сглатывает. Глубоко вздыхает и кладет дрожащие ладони на столешницу. — Что, если ей не нравлюсь настоящий я? Что, если ей не нравится Бан Чан?       Долгая минута молчания. Она тянется бесконечно. Где-то принтер подает звуковой сигнал. Кто-то бросает книгу, и она с тяжелым стуком приземляется на ковер. Чан представляет облака пыли, поднимающиеся вверх.       Рука Джисона на его плече теплая. Он плюхается на свободное место рядом с Чаном, хмурясь. Когда он говорит, его голос звучит торжественно, как это редко бывает:       — Послушай, Чан. Я знаю тебя какое-то время, верно? И я не встретил ни одного человека, ни одного, кому бы ты не нравился.       Со кивает.       — Ты думаешь, мы тусуемся с тобой только из-за твоих достижений в образе CB97? Мы любим тебя без всего этого дерьма тоже. Ты забавный, ты умный, ты один из лучших друзей, которые у меня когда-либо были, — он пожимает плечами, как будто ни одна из вещей, которые он только что сказал, не имеет большого значения. — Если ты ей не нравишься, она идиотка.       — Да, — соглашается Джисон, улыбается снова и еще ярче. — Ты настоящая находка.       — Это правда. При правильном освещении ты даже не очень стремный.       Чан фыркает на это. Он громко хихикает, чем вызывает строгий взгляд библиотекаря.       — Я… Спасибо, ребята, — а потом он втягивает их в костедробительные объятия, хоть стол все еще и отделяет Джисона и его от Чанбина.       Они на мгновение замирают так, стиснутые вместе, и Чан чувствует себя счастливее, чем когда-либо. Как тогда, когда ты назвала его милым.       Чанбин первым отодвигается, бормоча себе под нос, как будто остальные не могут видеть движения его губ.       — Итак, — говорит Хан, опускаясь на свое место, — что ты собираешься делать сейчас?       — Ну, я… не знаю.       — Я знаю, — Чанбин кладет свои локти на стол и наклоняется вперед. — Помнишь тот бар, в который мы ходили на мой день рождения? Они устраивают живые концерты каждую среду. Может быть, пришло время 3racha показать свои лица.       — Как это поможет ей полюбить настоящего меня?       — Поверь мне: думаю, она уже любит, — говорит Со, ухмыляясь. — В любом случае… Просто предоставь это мне, у меня есть план.       Сердце Чана мчится со скоростью сто миль в минуту. Ладони вспотели. Оставить свою судьбу в руках Чанбина? Не очень успокаивающая идея.       — Ладно, — медленно соглашается он. — Я имею в виду… Я не против показать свое лицо, если вы тоже.       — Моя бабушка убьет меня, но конечно. Что угодно ради любви, — вздыхает Джисон. Он снова пролистывает блокнот Чана и внезапно останавливается. — Чувак. Ты назвал эту песню в честь нее?       Чан чуть не вырывает блокнот из рук Джисона, тяжело дыша. Чешет затылок.       — Это личное, — бормочет он и запихивает блокнот вниз рюкзака.       Чанбин улыбается.       — Ты по уши в этом.       Бан протестует, но его сердце не согласно с ним.

~~

      — Так ты говоришь, что он ни разу тебе не звонил?       Ты угукаешь и наливаешь в кофе больше молока, чем нужно. Жидкость становится бежевой, текучей, и ты вздыхаешь и опрокидываешь чашку в раковину. Тогда ты пробуешь все сделать верно в третий раз.       — Я даже не видела его. Это как… — твоя рука застывает над кофемашиной. — Я имею в виду, я даже не знала его раньше, но теперь чувствую, что он избегает меня. Это странно?.. Может быть, я слишком остро реагирую.       Уджин пожимает плечами.       — Не знаю, — говорит он, в сотый раз вытирая прилавок. — Может быть, но… обычно он приходит сколько, пять раз в неделю? Теперь он не был здесь больше двух недель. Это кажется немного странным.       Сейчас понедельник, чуть позже одиннадцати, а утренняя суета стихает. Тут только одинокий человек, яростно печатающий в своем ноутбуке в углу, звуки акустической гитары, звучащие из динамиков, подчеркнутые пением, которое звучит отчасти как вопль кошки. Это дает тебе возможность попрактиковаться в приготовлении твоих отвратительных капучино и поговорить с Уджином о дилемме, имя которой Бан Чан.       — Что, если я… — размышляешь ты. Внимательно рассматриваешь древесный рисунок на стойке. Избегаешь глаз Уджина любой ценой. — Что, если я его пугаю? Что, если я не нравлюсь ему?       — Ты нравишься ему, — говорит Уджин с такой непоколебимой уверенностью, что ты почти веришь ему. — Поверь мне: я видел, как он смотрел на тебя. Я буквально чувствовал себя как в романе Джейн Остин или вроде того.       Ты берешь у него тряпку и начинаешь яростно вытирать прилавок, в основном чтобы скрыть свое смущение.       — Не думаю, что в романах Джейн Остин был Jungle Juice.       — Наверное, поэтому они такие скучные.       Ты невольно фыркаешь.       — Хотелось бы, чтобы у нас не было Jungle Juice, — бормочешь ты. — Я действовала так чертовски… нелепо. Это неловко.       Уджин наклоняет голову назад, смеясь. У него такое лицо, которое создано для того, чтобы улыбаться, и вид его, такого счастливого, всегда делает все ситуации немного лучше. Узелок нервов в желудке немного ослабевает.       — Держу пари, — говорит он и отталкивается от стойки, чтобы погладить тебя по плечу, — он думал, что это мило.       Твое сердце тревожно скачет.       — Только если он думает, что бессвязная болтовня о саундклауд-рэперах — это мило.       Уджин пытается скрыть фырканье за кашлем.       — Ты рассказала ему о своей любви к CB97?       Ты не помнишь всего с той ночи, но вспоминаешь достаточно, чтобы ненавидеть пьяную себя. Она, очевидно, пытается испортить твою любовную жизнь и разрушить ее у всех вокруг.       Звон колокольчика над дверью избавляет тебя от смущающего ответа.       Ты знаешь Чанбина совсем недолго, но он всегда казался тебе немного пугающим. Когда он немного приподнимает край своей бейсболки, лучезарно улыбается тебе и заказывает горячий шоколад, в нем даже нет ничего пугающего. Он выглядит настолько добрым, что ты действительно начинаешь сомневаться в своих суждениях.       — Я хотел пригласить тебя, — говорит он, когда ты вручаешь ему его чашку. — У нас будет небольшой междусобойчик в пятницу. Ничего грандиозного, только несколько друзей, — он глядит тебе за спину. — Ты тоже можешь прийти, Уджин.       — О, — ты крутишь ручку пальцами. — Да, хорошо… Звучит классно.       — Отлично! Так ты придешь? — Чанбин усмехается на твой кивок и поправляет рюкзак на плечах. — Потрясающе. Чан с ума сойдет.       Ты остаешься в ступоре у стойки, когда он уходит. В этих словах есть какой-то смысл, но ты не можешь его расшифровать.       Позади тебя смеется Уджин.

~~

      Чан влюблялся и раньше.       По крайней мере, он уверен, что да. У него была нездоровая любовь к его воспитательнице в детском саду мисс Лиззи, у которой была самая приятная улыбка, которую он когда-либо видел. Потом, когда ему было пятнадцать лет, появилась его первая девушка, которая бросила его, потому что он интересовался последним фильмом Marvel больше, чем ей. Потом была другая девушка, с которой они были в непонятных отношениях. Она разбила ему сердце, когда решила, что Чан слишком занудный и слишком отличается, чтобы быть с ней.       Но Чан не новичок в ощущении бабочек в животе. Он влюблялся, и ему разбивали сердце. Во всяком случае, у него есть очень твердое представление о том, каково это — быть влюбленным.       «Тогда почему, — спрашивает он себя, — с тобой все по-другому?».       — Ты сказал «несколько человек», Джисон, — жалуется Чан, выдергивая свою любимую кружку из рук Минхо, уже немного дрожа от тех порций егермайстера⁶, которые выпил на кухне. — Ничего, что тут человек пятьдесят?       Джисон ради приличия выглядит немного виноватым.       — Я не знаю, все просто… вышло из-под контроля.       — Если кого-то стошнит, ты все вымоешь, — требует Чан, даже если знает, что завтра поможет убрать все помещение. Иногда он может вести себя как сварливый дед, но на самом деле никогда не против хорошей вечеринки.       — Забудь о возможности такого исхода, — Чанбин подходит к ним и обнимает Чана за плечи. — Твоя Джульетта только что приехала. Я имею в виду, пятнадцать минут назад. Они играют в пиво-понг⁷ в гостиной, и меня отвлекли.       Сердце Чана останавливается.       — Она… Она здесь?       — Да, в гостиной, — Чанбин смотрит на него скептически. — Знаешь план?       Чан кивает. Затем он выходит из кухни, проходит мимо толп студентов, пытающихся втиснуться в квартирку, принадлежащую ему и Чанбину. В коридоре кто-то танцует, валяются пивные бутылки. Тело к телу, как сардины в банке. Бедра трутся друг о друга. Руки сплетаются.       К тому времени, как Чан добирается до гостиной, он весь в поту.       Чан влюблялся и раньше. Он почти уверен в этом.       Через комнату он замечает тебя. Феликс и Уджин, покрасневшие от алкоголя и смеха, толпятся рядом с тобой, указывая на что-то. Все трое сгрудились вокруг кофейного столика, прижав колени к ковру.       Ты в джинсах и футболке, одета немного скромно, потому что это не должно было быть вечеринкой как таковой. Волосы откинуты назад, брови сосредоточенно сведены на переносице. Лампочка над тобой совсем не энергосберегающая, свет от нее скорее синий, чем золотистый, и Чан чувствует, как будто смотрит на тебя со дна бассейна сквозь рябь воды: вверх, вверх, вверх к единственно верному источнику света.       Чан думал, он знает, каково это — быть влюбленным, но теперь смотрит, как сейчас, на вечеринке, ты сидишь посреди дома в окружении пьяных кричащих студентов, склонившихся над монополией, и выглядишь так, будто собираешься принять самое важное решение в жизни. И осознает, что раньше и понятия не имел. Сердце щемит, ладони вспотели. Ладно. Видимо, вот что это такое.       Когда он подходит ближе, у него перехватывает дыхание, и не из-за физических нагрузок.       — Привет, — говорит он, вставая на колени рядом с тобой. — Как ты?       Когда ты смотришь на него, все твое лицо освещается, губы растягиваются в улыбке, и Чан определенно никогда не был влюблен до этого, но сейчас очень может быть.       Всю остальную часть ночи вы не можете перестать касаться.       Его рука постоянно лежит на твоей спине. Твои пальцы стягивают ткань его рубашки. Касания костяшек пальцев. Голова на плече. Сплетенные пальцы. Стиснутые вместе колени.       С тобой так легко разговаривать, как будто теперь он полностью твой. Ты сидишь на диване, одна из твоих ног вытянута поперек его коленей, его пальцы на твоем бедре, твое тепло под его ладонью. Он слушает, как ты жалуешься на одного из профессоров, который, как тебе кажется, может завалить тебя. Ты смеешься над его ужасными шутками, пока подпеваешь песням. Он чувствует, как твоя грудь прижимается к его руке, двигаясь с каждым вдохом, твои волосы щекочут его подбородок.       Где-то после двух часов вечеринки в стерео появляются помехи, затем пронзительный визг, как будто кто-то вырвал телефонный кабель. На мгновение тихий гул динамиков. Затем, как и обещал Чанбин, играет немного более медленная музыка. Какая-то песня в стиле R&B, медленная, тихая и, возможно, слишком страстная для того, что Чан планировал. После ритмов трэп-треков это почти шок.       Чан прочищает горло, ему немного неловко. Это было его частью плана: просто быть собой. Поговорить с тобой. Потом спросить тебя. Он все делал верно — он знает это, — но все еще присутствует некоторый трепет, и от этого трудно говорить.       — Эй, Т/И, э… — он делает паузу, тянет твои пальцы, чтобы успокоиться. Чтобы отвлечь себя. — Может, хочешь встретиться со мной в среду?       От твоей улыбки Бан чувствует, как будто прямо в его грудь въезжает грузовик. Так… Чан определенно влюблен.       — Я с удовольствием, — говоришь ты, и парень думает, что если сейчас прыгнет с балкона, то может просто полететь.

~~

      Бар, в который тебя приглашает Чан, совсем обветшал, поэтому ты сжимаешь сумку немного крепче, чем следовало бы. Ночь теплая, кондиционер работает всю дорогу, пока ты не начинаешь дрожать даже в пиджаке.       Ты нигде не можешь найти Чана, поэтому ищешь столик в конце зала, садишься и залипаешь в телефон. Когда приходит официант, ты заказываешь напиток и пишешь Чану сообщение с вопросом о том, когда он будет на месте. Он отвечает через несколько секунд после того, как ты нажимаешь «отправить», поэтому ты расслабляешься и вытягиваешь ноги под столом, слегка подрагивая в колене.       Затем огни тускнеют. Ты узнаешь песню в тот момент, когда слышишь первый стук барабана.       Через несколько секунд ты встаешь на ноги, быстро осматриваешь помещение и пробираешься сквозь толпу. Слышишь их голоса, быстрый темп рэпа, который сопровождал тебя повсюду весь прошлый год. Сердце бьется ужасно быстро где-то во рту.       Часть тебя уже знает, но нужно увидеть, чтобы убедиться. Прямо перед тобой невероятно высокий мужчина, и ты, расталкивая людей локтем, пробираешься сквозь море тел, выплескиваешь пиво через край стакана, пока идешь, пока наконец не оказываешься перед сценой, тяжело дыша. Тебе нужна секунда собраться с духом, а потом ты в конце концов смотришь вверх.       На сцене Чан выглядит намного выше — это первое, что ты замечешь. Он в худи с капюшоном и джинсах, на голове кудряшки. Чан, которого ты знаешь, немного стеснительный, придурковатый, но от этого мальчика осталось немногое.       CB97 — воплощение уверенности, он управляет сценой, как будто это королевство, а он правитель. Ты не думаешь, что смотришь на остальных всего по секунде. Не тогда, когда Чан прямо перед тобой. Его читка безумна, его произношение как удар под дых. Он движется грациозно, подавая каждую из строк с той остротой, от которой кружится голова.       Может быть, где-то в глубине души ты всегда это знала: с самого первого момента. Может быть, поэтому тебя так тянуло к нему. Или, может быть, на самом деле все было наоборот. Возможно, единственной причиной, по которой ты вообще так любила CB97, был Чан. Еще до того, как ты встретила его, возможно, ты смогла почувствовать что-то в этом рэпе, что-то, что тронуло тебя, изменило тебя. Что-то значимое.       Выступление длится недолго — всего пятнадцать минут, — но кто-то, должно быть, написал об этом в твиттере, и половина твоего колледжа пытается втиснуться в бар. К тому времени, когда они уходят со сцены, все вопят и кричат, и люди громко болтают о том, как чертовски невероятно, что 3racha действительно ходят в твой колледж.       В кармане гудит телефон. «Встретимся на заднем дворе?», — спрашивает Чан, и даже через текст ты чувствуешь его нервозность. Это заставляет улыбнуться.       Переулок, в котором ждет Чан, еще в более плохом состоянии, чем бар. Стены покрыты граффити, в выбоинах лужи, бездомный кот рыщет в мусорном баке. Но Чан улыбается тебе, на щеках ямочки, в выражении лица — беспокойство, капюшон натянут на кудряшки, руки спрятаны в карманах, и ты вспоминаешь, как он впервые провожал тебя до дома. Легкое загрязнение, подобное жидкой ртути. Уличные фонари, подобные звездам.       Любое место в мире становится прекрасным, если там Чан.       — Привет, — говорит он, переступая с ноги на ногу.       — Привет, — повторяешь ты. Мгновение вы оба молчите. — Почему ты не сказал мне?       Чан пожимает плечами.       — Я подумал… Я подумал, что, может быть, я тебе понравлюсь только из-за этого, понимаешь? — он показывает большим пальцем за плечо, скорее всего, куда-то в сторону сцены. — Может быть, тебе нравится CB97, а не я.       Это немного ранит, но ты не обращаешь внимания.       — Знаешь, — тихо говоришь ты, — я не знаю CB97. И не хочу знать. Хочешь знать почему?       Чан выглядит немного испуганным, но все равно кивает.       Ты делаешь глубокий вдох, пальцы дрожат от сдерживаемой тревоги.       — Потому что я уже знаю тебя, Чан. Потому что я уже влюблена в тебя. И была задолго до того, как узнала, что ты CB97.       Вот в чем дело: если уличные фонари — это звезды, то улыбка Чана — это солнце.       — Правда? — спрашивает он и от волнения подпрыгивает на носочках. Ты киваешь. — Это… Это значит, что я могу поцеловать тебя?       Ты хихикаешь, наполовину веселая, наполовину взволнованная.       — Да. Конечно.       Поцелуи Чана такие же нежные, как прикосновение его пальцев к твоим. Он держит тебя обеими руками, обхватив талию, его теплые и мягкие губы на твоих, робкие, осторожные. Ты вздыхаешь и открываешь рот, позволяя ему углубить поцелуй. Это просто, комфортно, сердце останавливается от того, насколько много в этом всем смысла. Все в Чане имеет для тебя значение. Все в нем тепло и красиво, и ты так счастлива, так счастлива, что думаешь, что грудь может взорваться от этого чувства.       Когда он отступает, то только улыбается тебе, облегченно хихикает и прислоняется своим лбом к твоему, один, два, три раза быстро чмокая тебя.       — Знаешь, я никогда этого не говорил, — шепчет он, — но ты правда очень милая тоже.       Ты смеешься, отступая.       — Спасибо, — отвечаешь ты. — Хотя и не такая милая, как ты.       Чан краснеет.       — На самом деле… — он прочищает горло. — На самом деле я написал несколько песен для тебя. Хочешь услышать их?       Твоя грудь заполняется жидкими солнечными лучами, и ты поднимаешься на носочки, чтобы снова поцеловать его.       — Да, — говоришь ты, затаив дыхание и отступая. — Пожалуйста.       По дороге домой Чан очень тихо поет тебе песню Rubber Ducky, и ты думаешь, что предпочтешь эти звуки любому рэпу CB97.