За небом

— Нет, ну ты в своём уме? Почему ты молчал?! Мик мечется по комнате, заломив пальцы и скоро бормочет что-то себе под нос. Утро было хмурое, тихое, отчего-то пустое, нависшее тяжелыми тучами над академией и городом. Кажется, только руку протяни и ухватишь край низкого неба, сомнешь в руке и сбросишь с купола над землей, обнажив всю подноготную, чтобы открыть… Слабый неверный свет настольной лампы мерцает ещё, бросая причудливые тени на пол, но внимания уже никто не обращает. … а что скрыто за небом? То, что космос — оно и понятно, речь не об этом, нет. Но не может ведь там быть только пустой вакуум с бессмысленно болтающимися огненными шарами? Не может же быть там просто бесконечная пустота? Шота, меланхолично облокотившись о спинку стула, смотрит куда-то чуть выше плеча друга. Его изможденное, бледное лицо с чернильными разводами под глазами, говорит само за себя. Нарезая по крохотной комнате наверное уже сотый круг, Хизаши нервно ерошит и без того всклоченные волосы. — Мы сейчас же пойдем и расскажем все директору. А потом пойдем в медпункт, может, они смогут что-нибудь… — Нет, — коротко отсекает Шота, и Мик резко тормозит, едва не налетев на тумбу. Взгляд получает, полный укора, и стыдливо опускает глаза, будто нашкодивший ребенок, будто отчитывать должны самого Мика, а не его не в меру флегматичного друга. — Мы никуда не пойдем, — продолжал Айзава. — Об этом никто не должен узнать, Хизаши. Даже директор. Я надеюсь на твое понимание как друга. — Как друга?! — задохнулся возмущением Ямада. — Как друг я должен позволить тебе подыхать, смирно стоя в сторонке? Тихо шагают часы, но каждый удар будто отдается набатом в затылке и простреливает виски. Глаза горят от бессонницы и причуды, а спертый воздух в легких кажется горьким. — Это просто… временные трудности. Все пройдет, Хизаши, я обещаю тебе. Только не нужно огласки, — Айзава устало заглядывает другу в глаза, --пожалуйста. Он уже знает эту уловку — Шота всегда часто повторял имя друга, когда хотел убедить или склонить его к чему-то. Мик мечется, тяжело дышит, а собственные мысли душат, оплетая легкие сизым дымом. Весельчак Мик, Сущий Мик, обычно всегда взбалмошный и предприимчивый, был совершенно беспомощным и потерянным сейчас, стоя посреди комнаты со взлохмаченными волосами и безвольно опущенными руками. Хизаши смотрит на друга. На глубокие тени, залегшие под глазами, сухую бледную кожу и сетку лопнувших капилляров в уставших глазах. Внутри что-то надламывается, придавая голосу ненужной хрипоты. — Хорошо… но только… Только если я хотя бы на миг подумаю, что все зашло слишком далеко — я расскажу, даже ценой нашей дружбы, — Ямада стискивает кулаки. — Твоя жизнь важнее. Шота благодарно кивает и заходится тяжелым кашлем, инстинктивно хватаясь за горло, будто в силах вырвать, выцарапать удушье, стальным обручем сдавившее легкие. Мик потерянно опускает голову. Остальные тоже не слепы. Скоро все и так станет ясно. Из академии они выходят поздно вечером, терпкое и тягучее молчание заполняет все вокруг так, что кажется даже тишина, обратившись болотом, тянет на самое дно, заволакивая саваном сумерек опустевшие улицы. Обычно Мик в такие моменты заменял солнце, заполняя все пространство броской и яркой натурой, но не сейчас, нет, сейчас он исчерпал себя. Над ними в густо-синем небе неверно мерцали первые звезды. Шото никогда не любил звезды. Они всегда казались такими хрупкими, такими неустойчивыми, будто не удержатся и вот-вот сорвутся, осыпаясь смертоносным серпантином на головы незадачливых героев. И ромашки он не любит тоже. Это странно ведь, любить то, что тебя убивает, душит, не дает жить спокойно, прорастая в искалеченных легких. Будто ему не хватало других проблем. Будто Айзава не мог ошибиться, только бы почувствовать хоть что-нибудь, кроме ноющей боли в груди. … под небом холодно… — Шота, скажи уже — кто она? Как удар аккурат между последней парой ребер, вышибающий воздух. Тогда, когда не ожидаешь. От того, от кого не ожидаешь. — Не понимаю о чем ты. — Кто эта девушка? Может, если бы ты рассказал ей… — Исключено, — Айзава бросает на друга колкий взгляд и сильнее кутается в шарф. «Странно любить то, что тебя убивает?» Хизаши тяжело вздыхает и замолкает — знает уже, что спорить бесполезно, ведь это Шота, самый флегматичный, самый стойкий Шота Айзава, кому, как не лучшему другу это знать. «Ну да, са-амый лучший друг.» — саркастично тянет внутренний голос, — «Ты ему еще наверное и стул придержишь, когда он петлю затягивать будет?» Трудно скрывать боль, почти физическую, почти осязаемую, когда Хизаши слышит тяжелое хриплое дыхание позади себя, когда видит друга, едва держащегося на ногах после легкой тренировки. Ему чудится даже, что и его легкие сдавливает, что и он не может уже дышать спокойно. …но это просто ком в горле от досады, ведь Мик, весельчак Мик не может так проштрафиться перед холодным небом? Больно даже смотреть на осунувшееся бледное лицо, вечно уставший вид и вслушиваться в сдавленный кашель по ночам. Шота все сложнее выполнять даже элементарные приемы, учителя начинают спрашивать о самочувствии, но он все отмахивается, все отговаривается, и его невозмутимое спокойствие внушает им пока шаткую надежду. Но каждая попытка поговорить заканчивается провалом, когда Айзава в молчании топит собственную беспомощность перед аргументами друга и скрывает боль за силиконовой маской-равнодушием. — Шота, это зашло слишком далеко. Расскажи кто она, либо я сейчас же иду к директору. Айзава смотрит на него устало и как-то загнанно, будто извиняясь за то, в чем не виноват. Он так ненавидит ромашки. — Это… ты. Но раньше, чем Хизаши успевает соориентироваться, раньше, чем Шото попытается перевести все в шутку, когтистое удушье вновь забирается в горло, и на дрожащей ладони остаются белесые лепестки вперемешку с кровью. Такая себе эстетика. Вдох сделать невозможно, в легкие, распираемые нежными цветами, будто залили раскаленного свинца. Звенящая пустота в ушах вытеснила все звуки, растушевывая реальность так, что проще и вовсе закрыть глаза. «Холодно. Очень холодно.» — отчего-то думает Айзава, и собственные мысли кажутся мелочными и пустыми. К горлу подкатила тошнота и мир так странно закружился, смазывая все цвета, звуки и чувства в одно неряшливое пятно. Он сам похож на бесформенное черное пятно, так, сложившись напополам на полу, просто грязь на подошве. Какой же ты жалкий, Айзава. — … только дыши, Шота, — пробивается сквозь туман взволнованный голос. Цветастые звезды падают, обжигая и уничтожая весь окружающий мир. Ромашки сгнивают, окончательно перекрывая доступ к спасительному кислороду. — …я умоляю тебя, только дыши, слышишь? …за небом скрыта чернота, пожирающая вязкой бесконечностью, под небом холодно, за небом пусто. Шота улыбается слабо, зажмуривая усталые воспаленные глаза

и не дышит.