Немного чисел

Грантер строит свою жизнь числами. Просто потому что ему так нравится; он делает это в обход сознания. Грантер - человек-спонтанность. Третьего мая Курфейрак знакомит его с Анжольрасом - оба ищут соседей, чтобы снимать пополам квартиру. Анжольрас встряхивает волосами, загибает пальцы, перечисляя правила совместного проживания, то и дело хмурит брови, а Грантер молча глядит на него оцепенелым взглядом круглых темных глаз и не говорит ни слова. Лишь кивает в конце и осторожно пожимает его руку. Грантер не говорит с ним в первое время вообще. Внимательно смотрит, благодарно кивает, когда ему наливают по утрам кофе или дотаскивают пьяного до комнаты, он беспрекословно записывает его телефон и слушает, как о чем-то пылко говорит Анжольрас, а сам в это время тихо звякает ложечкой о стенки своей кружки, размешивая в кипятке три кубика сахара. За невысоким окном вонзается щепкой в небо Эйфелева башня. Грантер говорит с Анжольрасом глазами. Анжольрас первое время удивляется немоте, строит версии: стеснительность, заикание, аутизм, немота, контузия. Список растет, а ясности не прибавляется, только Курфейрак хмыкает на его вопросы и рассеянно пожимает плечами: "повезло, обычно он то еще трепло". Впрочем, он неплохой сосед, и это главное, так ведь?.. Вечером четвертого июня Грантер приходит пьяным в дым, в руках у него огромная коробка и пачка бумаги. Анжольрас вздыхает и помогает ему разуться, а тот глядит на него сверху вниз совершенно чумным лихорадочным взглядом. Он всегда, когда пьян, глядит так, что начинает тревожно сосать под ложечкой, беспричинно и глупо. Пятого июня в их тесной квартирке с голубыми, короткими по подоконник, занавесками происходит локальная революция. - Кофе будешь? - доносится до Анжольраса сквозь сон, пробивается вместе с тусклым утренним светом под веки. Голос хрипловатый, живой, плещущийся и вибрирующий. - Ферр? - сонно бормочет он, зарываясь носом в подушку. - Ты? - Нет, - фыркает некто. - Так тебе варить? Тот обреченно мычит, мечтая, чтобы его отпустили обратно в вязкую муть снов, и его оставляют в покое. Он почти соскальзывает в цветную кисельную реку, когда до него доходит. Он поднимает голову и рассеянно моргает, оглядываясь, и глаза режет - он не выспался, разрабатывал добрых полночи агит-компанию. В комнате стоит едва уловимая смесь запахов мыла, масляных красок и перегара. Пятого июня исполняется тридцать три дня с тех пор, как они живут бок о бок. Грантер каждый день признается ему в любви. Хватает его ладони, шутливо бросает "Аполлон, пошли на свидание", смеется и жмурится; оставляет на столе записки со стихами рваного ритма; пьяно лопочет о том, что в его голове взрываются вселенные при взгляде на него. Чаще всего все звучит как глупая шутка, и подается так же. Анжольрас морщится и устало вздыхает - он верит, что тот просто дразнит его, действует на нервы, капает кислотой на слизистые. Грантер вечно делает что-то, чтобы бесить окружающих - кашляет на Жоли, задает Комбеферу вопросы, от которых у того трещит голова, подтрунивает над упертой гетеросексуальностью Прувера. В шутку то и дело зовет его "любовь моя", а Анжольрас злится - он считает подобные вещи серьезными, ему кажется, что от постоянного пренебрежительного повторения слова обесцениваются. Он не обращает внимание на тот факт, что подобное произносится строго раз в день, не больше и не меньше. Он слушает интонации и контекст, Грантер же просто считает. Один. Десять. Сто пятнадцать. Двести девяноста семь. Триста пять. Однажды Грантер пропадает - не приходит ни на следующее утро, ни днем, ни ближе к вечеру. У Анжольраса отчего-то все валится из рук, сам он раздражителен и умудряется разбить тарелку по невнимательности. Впервые за последние года три, кажется. Все вроде нормально - Грантер знает, кажется, пол-Парижа, Грантер любит спонтанно куда-то срываться, так что может быть где угодно и с кем угодно. В полном порядке, получать удовольствие от жизни. Больше всего его злит тихое, гложущее изнутри легкое беспокойство и чувство ожидания, которое он не желает себе объяснять. Он пытается читать античных философов, но строки смазываются перед глазами. Телефон грызет вибрацией столик, и Анжольрас на автомате открывает прилетевшую смс. "Je t'aime, Apollo" Он зло швыряет телефон обратно, тот печально светит экраном, в то время как Анжольрас прикрывает глаза и с необъяснимым облегчением засыпает. Последней мыслью становится та, что его раздражает глупое прозвище. На часах горит 23:59. На дворе воскресенье начала мая, Анжольрас на кухне сидит с нетбуком, обсуждает по интернету очередной намечающийся митинг. В распахнутое окно струится парижская душная весна. Грантер прихлебывает из огромной кружки крепкий зеленый чай и цепко разглядывает Анжольраса, набрасывает карандашом портрет из колких линий на случайной бумажке. Потом комкает ее, отбросив карандаш, так что Анжольрас, услышав шуршание, поднимает на него задумчивый взгляд. Грантер глядит прямо и твердо, снова немного оцепенело, как и год назад, при знакомстве. Беззвучно артикулирует губами: "люблю тебя", а затем словно теряет всякий интерес - взгляд его гаснет, он встает и уходит к себе. Тот не знает, а на самом деле это триста тридцать третий раз. Анжольрас вообще многого не знает. Например о том, что каждый вечер Грантер складывает по три бумажных журавлика, начиная с пятого июня, дня, когда он первый раз сказал Анжольрасу. На триста шестьдесят шестой день их совместного проживания он складывает последнего, из лазурной бумаги, и ставит на верх коробки, которую привычным движением выуживает из-под кровати. Следующим утром мир Анжольраса тускнеет. Грантера нет. Вообще нет, нигде, никак, словно его стерли ластиком из мироздания. Он не болтает ногой, сидя на кухне, не пристает и не вертится под ногами; его комната пуста, его вещей нет, а мобильный не отвечает. Друзья на вопросы о нем молчат, словно вообще не знают такого, или вешают трубку. Курфейрак было начинает что-то говорить, но быстро спотыкается на полуслове и лишь гудит в трубку: "я не понимаю, о чем ты". Анжольрас испытывает облегчение: больше не будет несносных выходок. Анжольрас ощущает тревогу: а все ли в порядке? Анжольрас понимает, что квартира безжизненна, а воздух подозрительно сер. Такое ощущение не описывается словами. Вечером он забредает в комнату, в которую за этот год заглядывал не больше полусотни раз. Под кроватью белеет уголок забытого листа - Анжольрас цепляет его пальцами и без удивления обнаруживает свой портрет. Только вот на нем - ни слова приписки, и он чувствует какое-то жгучее разочарование. Он упорно не формулирует для себя ничего. На столе стоит большая коробка из белого картона, та самая, которую Грантер притащил год назад, и это - единственная память о владельце. Она неаккуратно перевязана бечевкой, а на крышке стоит, оттопырив стрелки-крылья, голубой бумажный журавлик. Анжольрас тянет за веревку и осторожно открывает ящик. Его взгляд теряется в море маленьких одинаковых белых птичек, заполняющих коробку по самый верх. Он чувствует себя смертельно уставшим и непривычно потерянным. Анжольрас перебирает всех общих знакомых, несколько дней обзванивает друзей и уже почти пытает их. Грантер. Где Грантер. Куда делся Грантер. Вы что-то скрываете. Он бредет по улочкам Парижа, и ноги сами выносят его к дому Мариуса - он уже всерьез подумывает начать спрашивать всех при личной встрече. На лавочке в тесном дворике перед его домом сидит смуглая темноволосая девушка в кожаной кепке и, подобрав под себя ногу, складывает маленький бумажный листочек. Анжольрас стоит и тупо глядит, как ловко движутся ее пальцы, как выворачиваются острые крылышки из бумаги. - Что ты делаешь? - хрипло интересуется он. Девушка поднимает на него темные глаза - а у Грантера они темнее и живее - и рассеянно улыбается. - Говорят, если сложить ровно тысячу журавликов, то твое желание сбудется. Грантер такой идиот, что у него могло хватить ума, понимает тот. В кармане его джинсов лежат обрывки голубой бумаги. Он понятия не имеет, какое у того могло быть желание, но приходит к выводу, что, судя по всему, оно сбылось, раз тот сорвался с места, не попрощавшись. - Что ты загадала? - неожиданно даже для себя спрашивает он, прежде чем уйти окончательно. - Как что, - улыбается она, - все наши желания так или иначе о любви, - взгляд ее скользит по окнам верхнего этажа, но мысли Анжольраса слишком заняты, чтобы тот вспомнил, что это этаж Мариуса. Анжольрас понимает, что не знает о Грантере ничего: где тот учится или работает, с кем пьет... вообще ничего. Только то, каковы на ощупь его пальцы, как пахнет от пенисто-кудрявых волос и как тот морщит нос, когда смеется. Он решает, что ничего непоправимого не произошло. Незаменимых людей не бывает. Ничто не вечно. Уже в середине мая он готов лезть на стены от гложущей его тоски. Семнадцатого мая он выходит на балкон и вываливает на улицу содержимое коробки, и ветер подхватывает белый бумажный снег, разносит по улице. Он берет куртку и выходит на улицу, чтобы идти, куда глаза глядят. Разодранный голубой журавлик все еще лежит в кармане его брюк. Через три часа в каком-то узеньком переулке он видит у невысокой витрины художественного магазина до боли знакомый зеленый пиджак и копну черных кудрей, и сердце его проваливается не в пятки даже - под мостовую куда-то. Он не окликает его, сперва подходит вплотную и цепко хватает за запястье, и Грантер вздрагивает, смотрит на него огромными глазами, в которых читается страх пополам с удивлением. - Тебя где носило? - тихо и зло спрашивает Анжольрас. Грантер упрямо молчит, и тот пытается успокоиться, делает глубокий вдох. - Оно того стоило хотя бы? - уже почти спокойно спрашивает он, но все кажется ему картонным. - Что стоило? - хлопает глазами тот. - Твое желание, - он достает из кармана обрывки голубой бумаги, и Грантер бледнеет. - Исполнилось? Тот мотает головой. - Тогда почему же ты ушел? - недоуменно хмурится он. - Не сказал ни слова, а я же волнуюсь. - Волнуешься? Ты? - Я, - твердо говорит Анжольрас и отпускает чужое запястье, чтобы взять в руку ладонь. - Я привык к тебе. - Привык? - его тонкие губы неуловимо кривятся, а рука пытается высвободиться. - Я тебе надоел? - По-твоему, человек, которому ты больше трехсот раз сказал, что любишь его, может надоесть? - Ты опять за свои шуточки. - Шуточки? Ты считаешь все это шуточками? - он выглядит оскорбленным и даже отворачивает лицо, выворачивая руку из цепкой хватки. - Ты же такой умный, так почему же ты настолько слеп? - горько интересуется он. - Я... - Знаешь, что я загадал? Я сейчас скажу, и тогда оно точно не сбудется, - с похоронным весельем прибавляет он. - Это же суеверия, - пожимает тот плечами. - Так что ты загадал?.. - Тебя. Белый журавлик насасывает воду из лужи, в которую принес его ветер, и бумага сереет. За три квартала от него Грантер цепляется пальцами за рубашку Анжольраса, сжимая того в судорожных обьятиях. Обоим понадобится еще время на окончательное осознание себя и произошедшего - может, три дня, а может, и все тридцать три... не так уж важно, потому что три минуты назад для обоих началось что-то новое. Новое, сложное и многообещающее.