одиночество на двоих

I don’t want to want you I shouldn’t be like this, I know it in my mind I don’t want to love you Because from the moment it starts, I know I can’t break free

Day6 — 121U

Юнги стоит напротив витрины кондитерского магазина и без интереса разглядывает стоящие на прилавках праздничные торты, украшенные шоколадом и фруктами. Не то чтобы он любит сладкое, не то чтобы хочет тратить деньги на бесполезные калории, но вокруг так холодно, что было бы совсем неплохо взять что-нибудь наиболее нейтральное по вкусу и съесть под кружку ароматного горячего чая, от которого у Юнги, кажется, уже зависимость. Не по своей вине. По чужой совсем. По вине человека, из-за которого Юнги засматривается практически на каждую вещь, хоть как-то напоминающую о наступающем рождестве, а этих вещей сейчас просто невероятно огромное множество: долгожданный праздник наступит через пару часов. Юнги, впрочем, совсем его не ждёт — скорее люто ненавидит, — но сейчас почему-то пристально наблюдает, как густой пар изо рта размывает яркие огни вечернего Сеула на стеклянной глади, и едва различимо улыбается. Улыбка жжёт уголки губ так сильно, что хочется смахнуть её с лица, но сегодня у Юнги другие планы на жизнь. Сегодня он хочет быть живым. Сегодня он хочет найти глубоко внутри ключ от самого себя и сбросить проржавевшие цепи, выпустив на свободу Юнги настоящего. Юнги давно забытого. Того Юнги, что остался за порогом в день, когда случился неизбежный локальный апокалипсис, унёсший с собой только одну кровоточащую душу. Душу, которую обрести было бы практически самоубийством, практически преступлением, практически смертным грехом, но разве он может сейчас хоть что-то исправить? Юнги словно бы где-то не здесь, но отчётливо слышит переливы звонких голосов. Юнги словно бы дремлет, но всем телом ощущает лёгкие порывы ветра, когда мимо проплывают нескончаемым потоком люди. Юнги словно бы слеп, но перед глазами чьё-то счастье, и это счастье горькое, как лекарство от простуды в детстве. В том отрывке времени, когда Юнги думал, что хуже уже и быть не может, но мир способен с каждым прибавляющимся годом удивлять всё больше. Он бы не сказал типично, что он жесток, не сказал бы, что ненавидит его, не сказал бы, что не заслуживает, но всё равно время от времени задумывается о том, как бы сложилась его жизнь, если бы Юнги не был погребён под падающей друг за другом лавиной из домино. Он не знает, кто запустил фатальный механизм, но все пальцы в воображаемом концертном зале, где он главный герой и стоит на сцене с микрофоном, показывают только на него. Из кондитерского магазина выходит красивая — счастливая — пара, а Юнги обдаёт тёплым воздухом, согревающим щёки. Хочется зайти следом. Впервые за несколько лет хочется сделать что-то не для себя, и это чертовски пугает. Юнги не социофоб, Юнги не социопат, Юнги даже не интроверт, но в чём-то оторван от реальности и знает, что поступает по жизни не очень разумно с точки зрения любого среднестатистического человека. С точки зрения любого среднестатистического человека он мерзок, жалок и не достоин жизни. Он неудачник и умрёт в полном одиночестве. Он должен кому-то, но не должен самому себе. Юнги совсем иного мнения, и это мнение встаёт другим поперёк глотки. Настолько сильно, что они изрыгают на него свою желчь и совсем не задумываются о его чувствах. Юнги, впрочем, не задумывается о них тоже. Словно их нет совсем. Словно их выкачали одним большим насосом и запечатали в банке, которая теперь часто снится по ночам и пугает. Пугает тем, что может в любой момент взорваться. Юнги этого не хочет, но его никто не спрашивает. И никто не заставляет сейчас тянуться к ручке двери, но он считает совсем по-другому. Не заставляет. Вынуждает. Вынуждает быть человеком. Вынуждает смотреть не сквозь напрочь чёрные очки, а сквозь прозрачный асфальт, по которому мазками красного растеклось подсохшее прошлое. Кем Юнги был до? Он не помнит. Не хочет помнить. Не хочет тревожить хлипкие замки, но никого это не волнует. Не волнует, что он может разбиться. Не волнует, насколько он хрупкий. Не волнует, что он не сможет стоять на полке и приковывать к себе взгляды. Он с шипами. Он может только ранить и впитывать в себя чужую кровь, как ему всегда говорили. Говорили до того, как он не выпил из себя индивидуальность. До того, как Юнги ещё был настоящим. Сейчас он вряд ли сможет назвать себя полноценным, вряд ли сможет позволить себе быть слабым, но почему-то в сценарии кривыми буквами сверху идут пояснения. Идут изменения и добавление новых персонажей в историю на одного. Не он начал это. Не он стал отправной точкой. Не он раздул внутри потухшее пламя, а кто-то другой, кого Юнги предпочёл бы никогда не встретить. Это было… Он помнит каждую мелочь. Он запечатал воспоминания где-то на задворках сознания и с удовольствием вырыл для них могилу, но почему-то не смог их убить. Накладывал на шею руки, сдавливал настолько сильно, что задыхался сам, поджигал, топил, сталкивал в пропасть, и только один вариант оказался единственно верным: оставить в покое. Он с этим смирился. Смирился ещё где-то в самом начале, но до последнего сопротивлялся, не желая быть кем-то. Он был никем и хотел им остаться. Был пустым, был наполовину разбитым. Был и не был одновременно, но сейчас его имя огнём пылает на чужих губах, возрождая из промокшего пепла. Ураган для мира Юнги пришёл оттуда, откуда совсем не ждали. Он пронёсся стремительно, подхватил с собой всё, что у Юнги было, и закрутил в водовороте странных событий, которых не должно было быть, но они почему-то существовали. Юнги был обычным. Был совсем непримечательным и тихим. Был кем-то таким, над кем принято издеваться в школе, но почему-то оставался неприкосновенным. Не слабым, не в роговой оправе, не странным, но всегда в себе, всегда вдали и на задней парте. Он любил быть один на один с самим собой, любил уходить от повседневности с помощью музыки, чиркая в тетрадях тексты, которые никогда не увидят свет, любил убегать в другие миры с помощью книг и комиксов. Ему было душно в привычном мире. Там, где все на него смотрели, там, где чего-то от него ждали, там, где он должен был быть для других хорошим, Юнги совсем не хотел проводить своё время, но иногда приходилось. Приходилось, когда друзья на словах звали в компьютерный клуб или в тайне от всех немного выпить. Приходилось, когда использовали только для того, чтобы свалить свои проблемы. Приходилось, когда просили разобраться с тем, с чем никогда не имел самолично дела. Приходилось, когда получал синяки и ссадины даже не за самого себя, а потом перед ним не извинялись. Приходилось, когда что-то нематериальное отбирали, а он совсем ничего не мог с этим сделать, ведь из одного лживого мнения всегда получалась «правда». Юнги не считал себя лучше, не считал особенным и не таким, как остальные. Он просто хотел зону комфорта. Хотел никого не впускать в свой храм, сделав его сокровенным, но кто-то постоянно приходил и всё рушил. Разбивал, ломал, топтал и громко смеялся. Кто-то вынуждал Юнги быть грубым. Кто-то заставлял замыкаться в себе всё сильнее. Кто-то предавал его раз за разом, кто-то делал настолько больно, что оставалось отдаляться всё дальше. Кто-то стал последней каплей в переполненной купели, и стремительно падающая гильотина в момент отсекла Юнги от мира, а он совсем не сопротивлялся, однажды утром оставшись дома. Оставшись на недели, оставшись на месяцы, оставшись на целые годы. Самоизоляция стала панацеей и принесла вожделенный отдых. Если бы Юнги мог, он бы остался в своей тёмной комнате навечно. Если бы Юнги мог, он бы больше никогда не видел людей, но просто не хотел оставаться настолько пропащим. Депрессия, в которую он впал, словно в спячку, с каждым днём становилась всё менее заметной, и это стало сильным толчком в спину для того, чтобы снова начать жить, а не существовать на родительской шее. Реабилитация далась сложно: сложно было вновь настраивать единичные контакты, сложно снова учиться для того, чтобы быть побитой ячейкой, сложно подрабатывать в книжном далеко от дома, сложно стать безликим в офисе за маленьким столом, где ещё сотня таких же, сложно переехать из родной обители и быть самостоятельным, в процессе не угробив здоровье, но Юнги справился и с этим. Справился, встал шатко на ноги и просто погряз в рутине, не оставляя себе времени на разрушающие мысли. Юнги стал ко всему безразличным. Юнги выработал иммунитет к происходящему вокруг и игнорировал любые предпосылки к тому, чтобы снова спрятаться в четырёх стенах от мира. И хоть сжирала апатия, хоть иногда не хотелось вставать с постели, хоть взгляды в спину прожигали насквозь, он был сам для себя сильным. Не понимал, правда, зачем всё ещё продолжал бороться, но был в этом какой-то сакральный смысл, на поиск которого совсем не было времени, как не было времени на других. Юнги не хотел быть с кем-то, не хотел пускать кого-то во вновь выстроенную зону комфорта и наглухо забаррикадировался внутри, выбросив ключи куда-то в бездну. Ему никто не был нужен. Его ничего не волновало. Ему не требовалось чье-то тепло, присутствие, внимание. И хоть было одиноко, хоть иногда хотелось стать кому-то нужным, Юнги сжимал в кулак беспокойное сердце и давал разуму править балом. Всё было в полном порядке. Он был в полном порядке. Одиночество стало чем-то обычным. Чем-то привычным, чем-то совсем повседневным. Не другом, не любовником, но соседом, с которым делить одну жилплощадь оказалось не в тягость. Юнги не нужны были связи с кем-то. Юнги не испытывал потребности в общении или сексе. Юнги подпитывал сознание чужими историями, проживал их словно бы сам и находил в этом крохотные крупицы счастья. И пусть его замки давно были разбиты, пусть дороги к ним занесло песчаной бурей, пусть осколки впивались иногда в ноги, он грубо штопал раны и совсем не замечал шрамов. Обманывать себя было иногда больно, но боль эта оказалась скорее приятной. Наблюдая за другими невольно, понимая, насколько они в своих низменных желаниях жалки, Юнги обещал себе строго, что никогда не станет таким же. Обещал, но кто в наше время держит своё слово? Через два года намеренного избегания близости стало страшно. Через два года по ночам приходили призраки из забытого прошлого, садились на край кровати и кусали за пятки. Через два года Юнги просыпался в холодном поту и отчаянно хотел, чтобы его обнял хоть кто-то: тепло в моменты слабости стало необходимо так же, как вдыхаемый жадно воздух, но грело только одеяло, а объятия дарила подушка. Он считал себя сумасшедшим, считал глупым и тряпкой, но ничего не мог поделать с наивным желанием быть кому-то нужным. Пытался рассуждать здраво, писал на листе все «за» и «против» — вторая колонка всегда была длиннее первой, — но оправдательных «но» со временем становилось лишь больше. Одиночество стало приговором. К одиночеству, как выяснилось, нельзя привыкнуть. Можно обманывать себя, можно давить в себе чувства, можно стать самым последним ублюдком и внушить, что попросту недостоин, и Юнги с этим справлялся. Справлялся до тех пор, пока в один момент все усилия с треском не надломились под тяжестью монолита уныния и кислотной тоски. Справлялся, пока не осознал, что ложь во спасение никогда не являлась благом, а прожить жизнь в одиночку было чем-то сродни представления в цирке: за искажённой реальностью прятались голод и холодные клетки. А потом Юнги надоело разрываться на части. Потом Юнги сел за стол с ноутбуком, открыл белоснежный лист текстового редактора и вылил чёрным все свои чувства. Он разливал их долго, усердно, совсем забывая о желании тепла и боли. Он вспарывал старые шрамы, вычищал застоявшийся гной и формировал смердящую жижу в переполненный собой текст, делая из него историю не своей, но чьей-то чужой жизни. Каждый день, в течение нескольких месяцев, Юнги приходил домой с работы, брал пару банок пива и жил на пиксельных страницах так отчаянно и ярко, как никогда бы не смог в реальном мире. Он создал совершенно другую реальность. Он создал что-то такое, что помогло пережить новое падение в пропасть. Он создал «одиночество на двоих», и как-то так вышло, что небольшое издательство заинтересовалось и решило сделать поток сознания Юнги печатной книгой. Он никогда не хотел стать писателем, но так получилось. Он никогда не хотел вот так открывать свои чувства, но так получилось. Он никогда не хотел делать на них деньги, но так получилось. Так получилось, что Юнги выпал шанс поделиться собой с другими. С точно такими же, как и он, пережившими. С теми, кто хотел, но не мог чего-то добиться. С теми, кто не хотел, но ему приходилось. С теми, кто, как и он, совершенно одиноки, но не могут это исправить из-за страха разбиться или образа жизни. Бегая от одного угла к другому, занимаясь тем, о чём никогда даже не думал, Юнги вновь ужился со своими демонами и больше их не боялся. Он получил передышку. Получил шанс ненадолго скрыться от самобичевания и бесполезных мыслей. Опустошив душу полностью, Юнги вновь перестал нуждаться в ком-то, но так получилось, что однажды в его жизни появился некто, с кем лучше бы никогда не встречался. В день, когда книга Юнги под псевдонимом «Мин Шуга» поступила на прилавки, он не смог устоять перед искушением сходить в ближайший книжный. Его съедал интерес, ему хотелось хоть раз увидеть, как кто-то берёт его вселенную в руки, хотелось посмотреть на этого кого-то и понять, что всё правильно сделал. Понять, что продался совсем не напрасно. Понять, что хоть чем-то, хоть как-то, хоть чуть-чуть, но может кому-то помочь вымученными словами, в которых слишком много жизни, поделённой на двоих совершенно безликих. Понять, что не единственный такой в этом мире. Что может громко говорить и быть услышанным кем-то. Что кому-то совсем неосознанно важен, даже если просто в виде минималистичной чёрно-белой обложки и нескольких сотен хрустящих страниц.

Так и случилось. Случилось, а хотелось бы, чтобы никогда не случалось.

Когда Юнги зашёл в книжный, внутри было всего два человека: продавец и один странноватый покупатель. Молодой парень от силы лет двадцати двух прогуливался по небольшому залу, рассматривал обложки, как-то неестественно нежно касался их подушечками пальцев и тут же отстранялся, словно искал что-то особенное своим сердцем. Понаблюдав за ним минуту без всякого дурного подтекста, Юнги чуть заметно пожал плечами и дошёл до стенда с новыми авторами, понимая, что за несколько часов никто не купил ни единой его книги. Это не было чем-то удивительным, учитывая, что тема, затронутая на страницах, понятна и приятна далеко не каждому, но Юнги всё равно было немного горько. Издался он совсем не для выгоды и совершенно случайно, но наивно хотелось, чтобы сметали с прилавков и писали в интернете впечатления от прочтения: даже отрицательное стало бы неплохой наградой. Почувствовав себя дураком с ярким клоунским носом посреди проезжей части, Юнги посмотрел на стопку книг сочувственно, осознавая, что лежать им здесь целую вечность, и решил купить несколько бутылок соджу, чтобы зализать разочарование или в нём утопиться. Тяжело вздохнув, уже тронувшись с места, Юнги вдруг услышал у плеча негромкое «ай» и инстинктивно развернулся на звук. Парень, нежно трогавший обложки, держал в руках «одиночество на двоих». Парень, который показался Юнги странным малым, разглядывал на открытых страницах маленькое красное пятно и облизывал указательный палец, избавляясь от крови. Парень, который почему-то заинтересовался его книгой, так глупо порезался о неё и теперь стоял неподвижно, бегая взглядом по печатным строчкам. — Судьба, вероятно, — отвлекая Юнги от созерцания крови, текущей уже по запястью, пробасил он низко, вытащив палец изо рта, не глядя слизав красное по тонкому следу. — Придётся купить. Стало почему-то обидно. Юнги нахмурил брови и секундным порывом захотел вырвать книгу, чтобы не купил из жалости или просто потому, что испортил, но не смог этого сделать. И не потому, что он слабый, не потому, что боялся ответа, не потому, что не хотел вляпываться в лишние проблемы, а из-за взгляда. Из-за взгляда, который поглощал уже вторую страницу. Из-за взгляда, в котором скрывалось нечто такое, что трудно увидеть. Из-за взгляда, которым Юнги иногда смотрел в зеркало по утрам в моменты, когда хотелось сдохнуть. Было что-то такое, что охлаждало. Что-то такое, что можно найти только у одинаково проживающих жизни людей. Что-то такое, что расплёскивается за края и отчаянно просит о помощи. Что-то такое, что резонирует с частотами Юнги и гонит перед глазами картинки воспоминаний. Он, возможно, точной такой же. В его руках, вероятно, для души Юнги самое лучшее место. — У вас пластыря не найдётся? — поворачивая к Юнги голову, легко трогая за плечо, спросил внезапно неудачливый парень, едва улыбаясь уголками причудливой формы губ. — Порезался вот, а кровь не останавливается. — Э-э, — не ожидая, что к нему обратятся, на секунду потерялся Юнги, но всё же пошарил по карманам драных джинсов и чёрной толстовки. — С собой нет, но дома найдётся точно, — бездумно ляпнул первое, что пришло на ум, и сразу же пожалел об этом, когда парень бережно захлопнул книгу и повернулся к нему полностью, подавляя высоким ростом. — Далеко живёте? — без стеснения поинтересовался он, и улыбка на его губах стала чуть шире. Она была не тёплая, совсем не располагающая, а скорее грустная или даже обречённая. Такая, которая выходит только после того, как минутой назад плакал или полностью разочаровался в жизни. — Через дом отсюда, — понимая, какую ошибку совершил, Юнги хотел развернуться и уйти побыстрее, но почему-то до сих пор стоял на месте. — Близко. — Тогда пройдёмся? — заглянул незнакомец в глаза сверху вниз и не улыбался больше, а Юнги, впрочем, совершенно плевал на чужие чувства. Кто он такой, чтобы в них разбираться? — Тогда пройдёмся, — повторил Юнги без вопроса и направился к двери без посторонних мыслей. Если бы книга была не его, если бы парень порезался совсем о другие страницы, Юнги не обратил бы внимания даже, но стало почему-то стыдно, и он посчитал себя без вины причастным. Вести домой первого встречного совсем не в его стиле, но просит ситуация и пожирает совесть, а ей практически невозможно сопротивляться. Нет, наверное, ничего страшного в том, что Юнги даст парню пластырь и забудет о нём через пару минут, поэтому искоса наблюдает, как тот оплачивает на кассе книгу, и выходит из магазина с мыслью, что всё-таки сделал что-то не напрасно. Судьба ли, стечение обстоятельств и времени, случайность или что-то ещё, но Юнги благодарен. Благодарен просто за то, что сегодня впервые в жизни на его глазах случилось маленькое и странное чудо. — Ничего, что я вот так внезапно напросился? — отвлекая Юнги от мыслей, равняясь рядом с плечом, нога в ногу, спросил с нотой вины в голосе его, возможно, первый случайный читатель. — Меня Ким Тэхён зовут. Это так, на всякий, случай, чтобы вы не подумали, что я плохой парень. Могу ещё… — Я не думаю, — перебил его Юнги, искоса посмотрев на то, как Ким Тэхён всё ещё облизывал кровоточащий палец. — У тебя гемофилия, верно? — Да, — бесцветно ответил Тэхён, а Юнги вдруг понял, что это самая больная для него тема. Не удивительно, впрочем. — Так получилось. — Хреново тебе живётся, — Юнги не сочувствует, но хреново и вправду. Хреново, когда любая царапина может стоить жизни. Теперь он понял. Понял, почему Ким Тэхён готов пойти домой даже к совсем незнакомому человеку. Чувство самосохранения на корню вырезает неловкость и стыд. — Ближайшая аптека далеко, так что я помогу. Мне не сложно. — Простите, что навязался, — низкий голос разбавлял накатывающее почему-то беспокойство. Тэхён и вправду не казался опасным. Скорее совсем безобидным. — Иногда нет другого выхода. — Это мне нужно извиняться, — тихо, чуть слышно прохрипел Юнги так, чтобы Тэхён его не услышал. Говорить, что автор книги, совсем не хотелось. Не хотелось, чтобы ещё хоть один человек обвинял его в своих проблемах, даже если Юнги имеет к ним косвенное отношение. Не виноват же. Не заставлял брать и резать о страницы палец. Эгоистично, но без лишней головной боли, которой и так навалом. — Простите, что вы сказали? — но он всё же частично услышал и спросил, а Юнги ожидаемо оставил вопрос без ответа. До дома дошли в тишине. В тишине Юнги нажал кнопку лифта, в тишине подождал, пока Тэхён зайдёт, хотя обычно предпочитал ехать в полном одиночестве, в тишине вышел на седьмом этаже и так же в тишине открыл дверь в холодную квартиру, включив свет не глядя. Он не помнил, когда в последний раз внутри был хоть кто-то посторонний, не помнил, убрал ли грязные носки с пола, пока в мыслях собирался, не помнил даже, мыл ли на этой неделе посуду, но пропустил Тэхёна внутрь и подождал, пока он скинет в прихожей красные кеды. Он хотел бы оставить его на пороге, хотел бы не позволить шагнуть чуть дальше в чертовски личное пространство, но поздно уже, потому что Тэхён прошёл за ним следом и сел за длинную барную стойку, отделяющую жилую комнату от кухни. Юнги чувствовал себя странно. Юнги не нравилось, что кто-то вторгся в его обитель, не нравилось, что так легко и без препятствий, не нравилось, что по случайности нелепой, но он старался ни о чём не думать, пока шёл до ванной за небольшой аптечкой. Получалось с переменным успехом. Получалось криво, косо и совсем дыряво. Возможно, он когда-то презирал людей за то, кем они являлись, возможно, когда-то их ненавидел и даже боялся, но многое за недолгое время изменилось, и только любовь к одиночеству осталась неизменной. Юнги тихий обычно, обычно не привлекал внимания и хмурил брови, когда к нему обращались. Он не ходил на корпоративы, не курил с коллегами в перерывах, не посещал за компанию свидания вслепую. Он игнорировал недоумённые взгляды в спину, молчал на бесполезные вопросы и просто уходил, когда его что-то раздражало. Ему неважно, что будут о нём думать. Ему плевать, что его, наверное, ненавидят. Ему абсолютно всё равно на то, что считают странным и даже опасным из-за сурового взгляда. Он просто любит быть один. Просто не нуждается ни в ком. Просто хочет, чтобы больше никто не разрушил хрупкую зону комфорта, поэтому и сейчас, садясь напротив Тэхёна, он думал только о том, чтобы тот поскорее ушёл и его оставил. — Вы живёте один? — нарушив хрупкую тишину, пытался завести бессмысленную беседу Тэхён. — Здесь так… — Неуютно? — перебил его Юнги, доставая из аптечки антисептические салфетки и пластырь. — Я не фанат различных милых вещей, так что здесь только самое необходимое. Обычная квартира обычного парня. У тебя как-то иначе? — У меня много книг, — ответил Тэхён тихо, внимательно наблюдая, как Юнги разрывал небольшую упаковку. — Они иногда ранят, — он перевёл взгляд из-под каштановой чёлки на лежащую рядом «одиночество на двоих» и прошёлся пальцами левой руки по минималистичной обложке, — но я не могу отказаться от чьих-то историй. Не могу отказать себе в том, чтобы проживать их снова и снова, поэтому даже эта книга найдёт на моих полках своё место. Я всегда тщательно выбираю, но она сама будто бросилась ко мне в руки. Странно, правда? Странно. Правда. Юнги странно. Он сидел с чужим человеком в своей неприкосновенной квартире, чувствуя ответственность за то, что Тэхён порезался страницей его книги, совсем не зная, что перед ним сидит её автор, и слушал о том, что он точно так же, как и Юнги, спасался от реальности временами. Совпадения случайны, такое встречается повсеместно, но почему-то становилось спокойно. Тэхён и вправду совсем не опасен. Тэхён казался тем, с кем можно подружиться, если бы Юнги вконец спятил. Тэхён такой же тихий, такой же наверняка уставший от того, что его считали слабым и обузой, с таким же зачастую холодным и безжизненным взглядом. Юнги не знал что ему приходилось выносить из-за болезни, но был уверен точно, что он тоже одинок и предпочитает оставаться дома. Подобные мысли рождали в голове хаос, но Юнги гнал их прочь одним лишь осознанием того, что через пару минут Тэхён уйдёт, и Юнги его больше никогда не встретит. Так будет правильно. Это единственно верный сценарий. Находясь полностью в мыслях, Юнги взял запястье Тэхёна аккуратно, подтянул к себе и обработал салфеткой чуть заметный порез, игнорируя кровь на пальцах, удивительное тепло смуглой кожи и взгляд, пытающийся найти в его глазах что-то. Там много всего. Там большой баннер с красным по белому «не тронь — убьёт», который всех пугает. Там боль, которую испытал в прошлом. Там безразличие полное. Там противоречия и когнитивный диссонас, из которого Юнги состоит полностью. Там то, что лучше не видеть никогда, но Тэхён почему-то смотрел и даже не смущался, когда Юнги закончил с салфеткой и посмотрел на него в ответ, совсем его не понимая. Для него в новинку, чтобы смотрели вот так, без презрения, для него в новинку, чтобы пытались изучить, найти внутри что-то. Для него в новинку, что так просто на подсознательном уровне резонировал с кем-то, но всё это становилось через пару секунд совершенно неважным. Потому что Юнги никто не нужен. Потому что Юнги выплеснул всего себя в книгу и остался пустым сосудом. Потому что Юнги одинок по профессии. Одинок, даже если иногда хотелось выпить или просто пройтись по вечернему городу с кем-то. Он не сможет быть таким же, как остальные. Он не сможет отдать всего себя кому-то, потому что предпочитает в себе запираться. Он не сможет поддерживать ежедневный контакт, не сможет быть всегда рядом, не сможет делать то, что делают для своих возлюбленных другие. Он эгоист. Он думает только о себе. Он плевал на чувства других и знает, что сделает этим кому-то больно. Не надо. Не надо смотреть на него вот так и препарировать взглядом. Не надо, потому что он воспользуется этим. Не надо, потому что станет тем, от кого постоянно бежал, спрятавшись в четырёх стенах холодной квартиры. Прикрыв глаза, разорвав невыносимый зрительный контакт, ставший для двоих без огня пожаром, Юнги положил руку Тэхёна обратно на стойку и распечатал пластырь, обмотав вокруг длинного пальца очень туго, вспомнив что-то с далёкой школы. Гемофилия всегда казалась Юнги чем-то таким, с чем жить почти невозможно, и это прослеживалось в дорожках чуть тронутых белыми полосами вен, уходило дальше под рукав рубашки. У Тэхёна тоже своя боль и свои секреты. У него борьба за жизнь с самим собой, у него постоянный страх потерять слишком много крови, у него на лице выражение полного смирения со своими слабостями и телом. Он сильнее Юнги, а это вызывало зависть. Это подталкивало к тому, чтобы выкинуть Тэхёна без промедления из квартиры. Это поднимало из могилы давно убитую антидепрессантами панику и заставляло плясать на костях Юнги ритуальные танцы, размахивая ножами. Это делало его таким глупым, таким пропащим, таким недостойным, но всё в один миг исчезло. Смотря с недоумением на свою руку, на которой лежала горячая ладонь Тэхёна, Юнги хотел бы спросить, какого чёрта, собственно, происходит, но Тэхён убрал её сам, широко улыбнувшись. Юнги пугали такие улыбки. Юнги видел в них настоящие чувства. Юнги знал, что они врали, но в лживости Ким Тэхёна почему-то тогда сомневался. Может, он сам хотел в это верить, может, это было неожиданной правдой, но момент потерян, и спрашивать было бы глупо. Юнги не хотел лезть в чужую душу. Ему это не нужно. Он сделал всё, что мог сделать, поэтому Тэхёну пора уходить и даже мыслей после себя не оставить. Пора исчезнуть, но он почему-то делился своим теплом даже с расстояния в полметра и не улыбался больше, как в самом начале, разговаривая с Юнги одним лишь взглядом. — Могу я узнать имя человека, который не оставил меня в беде? — спросил Тэхён спустя пару минут полной тишины, и голос его глубокий показался Юнги самым красивым на свете. Показался лишь на секунду, но осознание всё равно укололо горькой болью куда-то в заржавевшее сердце. Ему не нужно. Пожалуйста, хватит. — Мин Юнги, — ответил он отстранённо, продолжая разглядывать свою руку, которую только что обжигала теплом чужая. — Благодарностей не стоит. Не стоит вправду. Не стоит смотреть на него, не стоит его трогать, не стоит будить сотканных из тьмы демонов, которых усыпил с трудом, не стоит давать каких-то призрачных надежд на продолжение знакомства. Юнги не любил это. Не любил, когда сначала кого-то интересует, а через год или даже меньше оказывался брошен. Не любил, когда поступал с кем-то так же только потому, что в один момент становилось невыносимо и хотелось отдохнуть целую вечность. Не любил забывать и вспоминать, когда обращались через какое-то время, а в голове совсем пусто, словно человека и не было никогда в его жизни. Юнги, честно говоря, людей всё же ненавидел. Ненавидел их характеры, ненавидел стереотипное мышление, ненавидел, когда своё мнение ставили выше мнений других, ненавидел ссоры по пустякам и долгие примирения, из-за которых потом неловко. Юнги ненавидел всё то, что связано с отношениями двух совершенно разных и чужих друг другу людей, поэтому каждый раз убегал и прятался. И сейчас. И сейчас он поступал точно так же, потому что больше не хотел ненавистной боли. Тэхён не сделал ему ничего плохого, но Юнги просто не может. Не может представить себя с другим человеком, даже если иногда хотелось невероятно сильно. — Но я всё же поблагодарю. Не каждый впустит в дом незнакомого человека, — спрыгнув с высокого барного стула, Тэхён улыбнулся всё так же искренне и без лишнего подтекста, подхватил со столешницы выстраданную Юнги книгу, сунул её под подмышку и кинул последний взгляд на скромное жилище. — Спасибо, Мин Юнги. Правда, это многое для меня значит. — Не за что, — бросил хрипло и поставил на этом точку. Юнги хотелось сказать, что для него это значит намного больше. Хотелось сказать, что он практически наступил себе на глотку, когда впустил в зону комфорта другого человека. Хотелось сказать, что Тэхён позволил себе слишком много, что должен взять на себя ответственность, что должен прекратить смотреть на него настолько прожигающим душу взглядом, что должен перестать трогать его книгу длинными костлявыми пальцами так любовно, что должен просто исчезнуть, но вместо этого Юнги пошёл за ним следом и тихо наблюдал, как Тэхён обувал красные кеды. Совсем не подходящие ему по стилю красные кеды. Кеды, которые даже спустя время будут вызывать абсолютно одинаковые чувства. Дверь за Тэхёном закрылась вместе с пробоиной в сердце. Выдохнув протяжно, Юнги убрал аптечку обратно, стёр со столешницы несколько капель крови и стал жить так, словно ничего не случилось. Он забыл о Тэхёне. Забыл о его грустном взгляде, забыл о правдивой улыбке, забыл о красивых пальцах, забыл о низком голосе, который показался совершенным, и даже забыл о красных кедах. На следующий день, когда прошло чувственное похмелье, он ещё раз интереса ради сходил в книжный после работы и остался полностью удовлетворённым: книгу хорошо раскупали. Было в этом что-то странное, что-то такое, что скребло стенки черепа и вызывало лёгкий тремор, но Юнги старался гнать мрачные мысли. Он не продался. Он делал это не ради денег. Он просто хотел, чтобы кто-нибудь его услышал. Просто хотел, чтобы поняли, приняли, не осуждали больше. Там, впрочем, два героя, но Юнги в каждого вложил свою душу, каждого сделал живым, совсем не приукрасив. Они были уродливы в пределах ароматных хрустящих страниц, но прекрасны в чёрных строчках на белом. Они были Юнги, который за двадцать шесть лет испытал слишком многое, и не были им одновременно, проживая совершенно другие жизни. Их волей судьбы или чего-то ещё свело вместе, они ради друг друга страдали и выстраивали шаткие мосты из ниток, даже если они постоянно рвались, а место разрыва с каждой главой становилось лишь крепче. Прошли две недели повседневной рутины: работа, дом, звонки от издательства, распитие алкоголя по вечерам, чтобы лучше уснуть, несколько пачек выкуренных сигарет из-за лёгкого волнения и абсолютное, монументальное одиночество, раскидавшее по зоне комфорта липкую паутину. Юнги бы остаться здесь навечно. Юнги бы залезть под одеяло с ноутбуком и больше никогда не покидать пределов квартиры, но деньги не зарабатывают себя сами, поэтому каждое утро начинается с воды, пасты и приталенного чёрного костюма без галстука в офис. Он никому не сказал, что стал писателем совершенно случайно, никому не сказал, что тираж в десять тысяч копий на первое время расходится чуть лучше, чем он мог представить, никому не сказал, что иногда из-за этого чувствует себя паршиво, но совершенно не сожалеет. Он хотел оставить после себя хоть что-то, и теперь это что-то стояло на чьих-то полках. Осень подходила к концу, а зима не предвещала ничего хорошего, кроме простуды. Вернувшись домой чуть раньше из-за того, что начал сопливить, Юнги вдруг замер на выходе из лифта и долго пытался увиденное развидеть. Там, на лестнице чуть выше, пылали ярко красные кеды, бросаясь в глаза предупреждающим сигналом. Там, на лестнице чуть выше, находился человек, которого Юнги совсем не хотел помнить. Там, на лестнице чуть выше, зачем-то сидел Ким Тэхён, привалившись к перилам плечом в лёгком шерстяном пальто, и смотрел на него всё тем же изучающим взглядом, когда Юнги подошёл чуть ближе. Они смотрели друг на друга, кажется, минуту, а может быть, намного дольше, но не сказали при этом ни слова. Юнги не понимал, зачем Тэхён здесь, не понимал, почему сидит на холодных ступенях и зачем-то его поджидает, не понимал, для чего объявился, когда его совсем не ждали, и просто пошёл к своей двери, оставив за ней то, что забыл и не хотел вспомнить даже под дулом пистолета. Юнги Тэхён не нужен. Юнги никто не нужен. Юнги не сможет построить новых хрустальных замков из песка под ногами, поэтому ему совсем не жалко. Не жалко не узнать причин и следствий, не жалко оставлять вот так, словно даже не видел, не жалко быть настолько грубым, ведь Ким Тэхён сам виноват в том, что по неясной причине оказался у его двери. Юнги это не волновало. Юнги даже не хотел об этом думать, но стоял неподвижно и вслушивался в каждый звук за пределами квартиры, только лишь после отчётливых шагов к лифту сняв верхнюю одежду. Ему, на самом деле, было горько. Ему хотелось догнать, остановить и всё же узнать причины, но он лишь прошёл вглубь зоны комфорта и достал из холодильника банку пива, нашарив в брюках пачку расслабляющих ментоловых с кнопкой и зажигалку. Сидя на высоком барном стуле, пуская кольца серого дыма в стеклянный стакан, наблюдая, как он рисует внутри причудливые узоры, Юнги наивно хотел разбавить жизнь чем-то ярким и на следующее утро достал из недр шкафа подаренный кем-то галстук к чёрной рубашке. Завязал умело, посмотрел в зеркало с опаской и пришёл в себя тут же, решив больше никогда не надевать теперь ненавистный красный. Выйдя за дверь, совсем забыв о том, что вчера на лестнице сидел кто-то совершенно неважный, Юнги наступил на нечто в подарочной упаковке и посчитал себя круглым идиотом, от абсурдности ситуации приложив ладонь ко лбу с громким звуком. Ким Тэхён, наверное, просто хотел отблагодарить за пластырь. Ким Тэхён, наверное, не думал ни о чём постороннем, решив сделать небольшой подарок тому, кто не побоялся привести в дом незнакомца. Ким Тэхён подложил на порог книгу в твёрдой обложке, которую никто даже не распечатал, и вовсе не смог объясниться, потому что Юнги слишком сложный для этой жизни. Он, вероятно, больше никогда не вернётся. Он, совершенно точно, облегчил совесть и в Юнги полностью разочаровался. Он, будь трижды проклят, через пару дней снова сидел на лестнице и даже той же ступени, а взгляд его, обращённый глубоко в Юнги, совсем не изменился и, казалось, стал даже немного теплее. Так началось странное нечто, продолжавшееся почти три недели. Так Юнги практически каждый день натыкался взглядом на красные кеды и проходил мимо, в душе раздражаясь. Так Ким Тэхён осаждал лестницу у его двери по вечерам, когда Юнги возвращался с работы, и уходил, когда он безмолвно проходил мимо. Так они негласно друг другу противостояли и показывали своё баранье упрямство, когда могли сказать друг другу хоть слово или, в конечном итоге, разозлиться и послать в самые глубины ада. Так Ким Тэхён и красные кеды стали чем-то привычным, чем-то таким, что вписывается в интерьер или было негласно с самого начала. Так Юнги сдался через полторы недели, и жизнь его пошла совсем по другой — красной — ветке. Он не хотел. Не хотел выглядеть слабым, не хотел показать, что его можно разжалобить или вывести на эмоции чем-то настолько глупым, но надоело строить из себя недотрогу и иногда думать о том, а не отморозил ли Ким Тэхён себе ещё жопу сидением на холодном бетоне. Сценарий следующей недели был прост, но абсолютно абсурден. Юнги приходит с работы. Тэхён сидит на лестничной клетке. Юнги открывает дверь, ждёт несколько секунд и шагает за порог. Тэхён заходит следом. Юнги скидывает шмотки, идёт прямым курсом на кухню и делает безмолвно душистый чай, который Тэхён приволок через пару дней, толсто намекнув на то, что хочет внутрь. Тэхён за ним наблюдает. Юнги берёт кружку и идёт к ноутбуку. Тэхён на него пристально смотрит, и этот взгляд прожигает до самого мяса, но Юнги его отвергает. Он не хочет Тэхёна, не хочет видеть его рядом, но Тэхён исправно в одно время приходит. Приходит и просто смотрит. Без слов, прекрасно зная, что Юнги не ответит. Наблюдает, громко пьёт свой остывший чай и к двенадцати ночи уходит, замыкая ещё один бессмысленный круг. Юнги привык к этому. Привык и с каждым днём плавился, ощущая в воздухе чуть уловимый запах чужого парфюма. Не задавал вопросов, не обращался в полицию даже тогда, когда чуть из себя не вышел, и просто смирился с тем, что в его квартире поселился призрак. Призрак той жизни, которая могла бы воплотиться в реальность, если бы Юнги стали резко нужны другие люди, но ему никто не нужен. Ему хорошо одному. С ним всё в порядке. Он совсем не думает о тепле тэхёновой ладони, совсем не вслушивается в его тихое дыхание, совсем не улавливает боковым зрением каждое движение, совсем не засматривается, находя Ким Тэхёна бесконечно красивым, но вместе с тем до тошноты омерзительным в своей неясной цели. Юнги не спрашивал. Юнги, наверное, и не спросит. Когда-нибудь Тэхёну надоест, когда-нибудь он устанет от того, что его считают пустым местом, когда-нибудь он найдёт другого человека, который будет делать душистый чай так же неумело, а пока Юнги тянет на себя ручку двери кондитерского магазина и впервые делает что-то не для себя, а для кого-то другого. В кондитерской вкусно пахнет. В кондитерской тепло и спокойно. Юнги подходит к прилавку, рассматривает каждый торт дотошно и выбирает с клубникой и двумя оленями из шоколада, проводя очевидную аналогию и над самим собой насмехаясь. Юнги олень. Абсолютно точно. Он покупает рождественский торт не для себя, а для человека, который неизвестно почему постоянно приходит и своим присутствием раздражает. Он зачем-то впервые лет за пять делает нечто настолько бесполезное и смеётся хрипло в голос, когда молодая продавщица спрашивает лукаво, а не хочет ли Юнги купить что-нибудь ещё для своей второй половины. Для второй половины. Вот умора-то. Юнги никогда не рассматривал Тэхёна даже в качестве соседа, хотя подумывал предложить разделить аренду, раз уж он практически поселился на его кухне, но сама идея показалась ему забавной. Сегодня осекать себя не хотелось. Сегодня Юнги ухватил за хвост немного всеобщей праздничной истерии и идёт пешком до дома, засматриваясь на пузатые ёлочные игрушки, украшенные неоном здания, переливающиеся радугой пожелания счастливого рождества и обмотанные гирляндами голые деревья, ощущая, как холод щиплет щёки. Он наивно хочет замёрзнуть где-нибудь насмерть, но тепло от чужих улыбок и сцепленных в замок пальцев разливается внутривенно, хотя в любое другое время Юнги бы свернул в подворотню, чтобы не тонуть в бездонной луже чьего-то счастья. Ему хотелось своё, но Юнги людей не любит, скорее, даже ненавидит, а одному счастье совсем не построить. Он осознал это недавно, засматриваясь на красные кеды, и это откровение стало самым неожиданным в его жизни. На часах из-за завала на работе доходит одиннадцатый час. Юнги, сжимая в руках небольшую коробку, медленно поднимается на седьмой этаж и точно знает, какого цвета кеды сейчас увидит, почему-то с нетерпением ожидая столь привычного момента. Он словно отдушина уже — раздражающая, правда, — словно кот, который гуляет сам по себе, но всегда возвращается и истошно орёт под дверью, словно нагулявшийся подросток, который покорно ждёт нагоняя. Ким Тэхён этот, с которым за три недели не обмолвился и словом, как всегда сидит на холодных ступенях и, кажется, дремлет. Юнги не удивлён даже. Юнги подходит ближе, смотрит на длинные ресницы, скользит взглядом к чуть приоткрытым губам, спускается к глубоким ключицам, которые видно под тонким свитшотом из-за расстёгнутого пальто, и хочет дать паршивцу пинка за то, что не догадался одеться теплее, но вместо пинка толкает в плечо и наблюдает картину, которая должна быть милой, но для Мин Юнги совершенно ничего не значит. Открывая дверь, краем глаза наблюдая, как Тэхён широко и бесстыдно зевает, потирая сонные глаза, Юнги заходит в место, которое всё ещё зона комфорта, и слышит позади шорох упаковки: Ким Тэхён тоже пришёл не с пустыми руками. Раздеваясь, Юнги проходит сразу в кухню, ставит торт на стол и включает чайник, доставая из шкафа две одинаковые кружки, зная по маленьким трещинкам, из какой пьёт Тэхён, чтобы не придаваться странным мыслям. Скидывая пиджак на диван рядом, Юнги закатывает рукава рубашки и падает на него следом, прикрывая глаза и прислушиваясь к мягким шагам по паркету. Шаги почему-то становятся ближе, а Юнги не говорит ничего против, когда рядом садится совсем нежеланное в его доме тело. Сегодня ему, наверное, можно. Сегодня Юнги не так сильно раздражён и даже может подарить Тэхёну несколько слов, но тот начинает первым: — Может, — говорит лишь одно слово, а Юнги вдруг пробирает мурашками до самых пят от забытого за месяц низкого голоса, который, честно говоря, до ужаса хотелось хоть ещё раз услышать, но не позволяла глупая гордость, — мы перестанем быть придурками и хоть немного поговорим? — Может, — не открывая глаз, хрипит Юнги, а по его телу волнами разливается тёплое что-то. — О чём, например? О том, почему ты каждый день продолжаешь сидеть на холодных ступенях около моей квартиры? — Или о том, что ты являешься автором той самой книги, о которую я случайно порезал палец, — в голосе Тэхёна чувствуется детское что-то. Обида такая, которая проходит сразу после того, как дать ребёнку конфету. Конфет, к слову, у Юнги никогда не водилось. — Так ты всё это время просто хотел мой автограф? — от количества сказанных друг другу слов почему-то дурно. Юнги не привык к голосам в своём доме. Здесь всегда было тихо. Было до того, как Ким Тэхён появился на пороге его дома. — Мог бы попросить сразу, а не морозить задницу три недели. — Даром мне твой автограф не нужен, — Тэхён дуется. Он дуется точно. Юнги это ощущает кожей, но открывать глаз всё равно не хочет. Не хочет, иначе всё пойдёт прахом. Иначе реальность укусит очень больно, а Юнги совсем не хочет после зализывать раны. — Я просто хотел отблагодарить тебя за заботу, а ты захлопнул перед моим носом дверь. Одиннадцать, между прочим, раз. — Если я буду из жалости впускать всяких скулящих бродячих псов, квартира точно превратится в питомник, — Юнги не хочет обижать Тэхёна, но он почему-то невероятно бесит. — Так я пёс, значит? — Тэхён злится. Так ему и надо. Тэхён придвигается ближе — Юнги настораживается и готов к бою, — хватает за предплечье правой руки и неожиданно тем самым бродячим псом в него вгрызается, оставляя на бледноватой коже отчётливый след ровных зубов. Юнги глаза открывает, вырывает руку из практически мёртвой хватки, совсем не ощущая из-за накатившего адреналина боли, резко разворачивается к поганому псу и за плечи опрокидывает его на лопатки, забираясь на бёдра следом. Ему хочется Тэхёна ударить. Ему хочется стереть с его губ эту странную ухмылку, хочется наложить руки на широкую шею и наблюдать, как он беспомощно будет хватать губами воздух, хочется секундным порывом посмотреть на то, что находится под свитшотом, но охлаждается быстро злость от одного наполненного грустью, застывшего на радужке взгляда. — Зачем ты это сделал? — продолжая держать Тэхёна за плечи, нависая над ним гильотиной, хрипит Юнги почти беззлобно, а место укуса жжёт и пылает. — Я пёс, — не сопротивляясь, лёжа совсем неподвижно, продолжает издеваться Тэхён, мельком облизывая розоватые губы, на которые взгляд Юнги падает в ту же секунду. — Гав-гав. — Ты не пёс, Ким Тэхён, — Юнги очень сложно. Юнги невероятно, просто мучительно сложно сдержаться. Он не может. Он просто не может сделать того, что сейчас фантазией предстаёт пред глазами. — Ты идиот. Ты самый круглый идиот из всех идиотов, что когда-либо мне встречались. Ты настолько непроходимый тупица, что мне тебя хоть немного, но жалко. — Значит, хоть в чём-то я для тебя первый, — шутка ли, но Юнги только сейчас заметил, что Тэхён разговаривает с ним неформально. Это было чем-то настолько необычным, настолько странным и непривычным, что он совсем не заметил тэхёновых пальцев на щеке и в жестковатых чёрных волосах, хотя они обжигали. — Чего ты от меня хочешь? — хрипит Юнги и игнорирует чувство, патокой липкой разливающееся внизу живота. Ему нельзя. Ему просто нельзя. Не сегодня. Не завтра. По отношению к Ким Тэхёну никогда. — Чего ты добиваешься? Зачем устроил весь этот цирк? Почему упорно продолжал приходить раз за разом? — Я просто хочу, чтобы ты посмотрел на меня, — на щеках тэхёновых чуть заметный румянец. Его горячее дыхание оставляет на губах Юнги кровоточащие раны. — Я смотрю, — Юнги вправду смотрит. Смотрит в глаза, не слезая с тэхёновых бёдер. Смотрит дальше. Заглядывает в самую душу. — Я смотрю прямо сейчас. — Ты смотришь, но не видишь, — Тэхён полушёпотом опасным льёт в голову Юнги абсолютную правду. Он не видит. Юнги никогда Тэхёна не видел, ведь он ему совершенно не нужен. — Ты точно такой же идиот, как и я. Ты тоже хочешь быть кем-то, хочешь быть с кем-то, но тебя постоянно оставляли одного и уходили. Я такой же. Я тоже одинокий. У меня чёртова болезнь, отравляющая жизнь, и совсем нет никаких смыслов. Я хотел умереть сотни, тысячи раз, но каждый день продолжал за себя держаться, не оставляя веру в то, что когда-нибудь смогу быть по-настоящему счастлив. С тобой я чувствую себя спокойно. С тобой я ощущаю что-то такое, что отдалённо похоже на это самое неизвестное счастье. — Ты меня совсем не знаешь, — Юнги слова Тэхёна ранят. Юнги они клеймят по каждой клетке. Он прав в чём-то. В чём-то Тэхён полностью его понимает. — Я могу быть кем угодно. Я могу сорваться и сделать то, чего ты точно сейчас не хочешь. Не обманывайся смазливым внешним видом. За симпатичным личиком могут прятаться ядовитые змеи. — Я читал твою книгу, — аргумент совсем не весомый, но в данном случае Тэхён может на него полностью положиться. — Я перечитывал её трижды. Трижды из двух совсем разных героев складывался один, чью спину я лицезрел полторы недели. Складывался парень, который повёл незнакомца к себе домой только из-за того, что он порезался страницей его книги. Юнги не знает, что ответить. Тэхён его полностью сделал. Тэхён одержал в бессмысленной перепалке победу. Тэхён разорвал в клочья мост из ниток и сплёл прочную верёвку, которую порвать теперь будет практически невозможно. И что Юнги делать? Как отмотать назад время, чтобы не заглядывали сейчас в душу? Как вырваться, как убежать, как от тэхёновых глаз скрыться? Он всё понял. Он прочитал его от корки до корки. Он жестоко и без анестезии вскрыл его череп, и теперь навечно поселился в потоке хаотичных мыслей. Ким Тэхён, который на вид красив безумно, у которого проницательные глаза, длинные трепещущие сейчас ресницы, милая родинка на носу, пухлые суховатые губы и преступно широкая шея, сейчас для Юнги самая страшная кара. И не в том смысле, что хочется его безумно, не в том смысле, что разложил бы на диване, даже не заботясь о подготовке, не в том смысле, что до ноющей боли в паху хочется услышать его медовые стоны, а потому что он может его видеть. Может видеть всего целиком и насквозь. Может видеть чёртов пустой стакан, который нечем заполнить, кроме серого ядовитого дыма. И Юнги предпочёл бы вдребезги разбиться, чем позволить Ким Тэхёну налить внутрь воду и касаться его кромок. Позволить водить по ним подушечками пальцев и высекать из Юнги прекрасные звуки, для которых в этом мире абсолютно нет места. Отстраняясь с привкусом кислой улыбки, Юнги встаёт на ноги и идёт в сторону кухни. Он не хочет ни о чём думать, не хочет осознавать, насколько сейчас хрупкий и беззащитный. Не хочет даже на Тэхёна смотреть, многое упуская, и просто заваривает зелёный чай в кружке, хотя предпочёл бы сейчас что-нибудь покрепче или холодный американо. На кухонных часах доходит то самое время, а в Юнги доходят до готовности намерения, способные разрушить всё то, что так трепетно выстраивал и оберегал в одиночку. У него жилистые пальцы немного трясутся, он из-за внезапного жара дёргает верхнюю пуговицу чёрной рубашки и обнажает ключицы, даже не замечая того, что Тэхён на него внимательно смотрит. Юнги сдувает мешающую с глаз чёлку, достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает через три секунды, даже не поинтересовавшись тем, не против ли его нежеланный гость подышать дымом. Впрочем, плевать. Впрочем, какая Юнги разница, когда он тоже встаёт с дивана и прикрывает случайно оголившийся участок смуглой кожи над кромкой драных джинсов, приближаясь к стойке. — Я принёс кое-что, — поднимая на столешницу небольшой бумажный пакет с пола, Тэхён с осторожностью раскладывает содержимое, совсем не прогибаясь под тяжёлым лисьим взглядом. — Не знаю, как ты к этому относишься, но мне показалось, что было бы неплохо хоть чем-то украсить твою унылую берлогу. На стойке лежит гирлянда. Длинная, спутанная гирлянда, распутывать которую перед рождеством в детстве было только в радость, и прозрачная пластмассовая ёлка размером с небольшую кружку. Светящаяся дешёвая игрушка, которую можно купить сейчас в любом магазине, но Юнги всегда стороной обходил такие вещи, а сейчас она лежит на столе в его доме, и принёс её парень, который знает о Юнги больше, чем кто-либо другой на всём грёбаном свете. — Можешь уходить, если тебе не нравится, — выдыхая сигаретный дым сторону тэхёнова лица, недовольно бурчит Юнги, смеряя рождественские безделушки презрительным взглядом. — Не уйду, — басит Тэхён себе под нос и садится за стойку, убирая пакет обратно на пол. — Даже если выгонять будешь, всё равно сейчас не уйду. — Вот же заноза в жопе, — хрипит Юнги ещё более раздражённо и тушит окурок в раковине, краем глаза замечая, что в ней совсем нет грязной посуды. На распутывание гирлянды уходит минут десять. Юнги садится напротив и внимательно смотрит, как ловко тэхёновы пальцы перебирают тонкие хрупкие проводки, обращаясь с ними нежно. Он предпочёл бы этого не видеть, предпочёл бы уйти на диван или даже завалиться в постель от греха подальше, но почему-то не может оторвать взгляда. И тогда, когда Тэхён с лёгкой улыбкой ищет розетку, находит и восхищается вспыхнувшими мигающими огоньками, Юнги тоже только на него и смотрит. Перед ним Ким Тэхён. Перед ним человек, с которым по воле судьбы или любой другой откровенной чуши свела страница его книги. Перед ним почти сюжет «одиночества на двоих», второй главный герой и что-то важное в груди, чему пока ещё не дали жизни. В глазах Тэхёна отражается целый переливающийся всеми цветами радуги мир, а в глазах Юнги давно поселилось колючее одиночество, которым поделиться было бы не так уж и плохо. Они, наверное, смогут друг друга дополнить. Они, наверное, нашли, за что зацепиться. — Я тоже кое-что принёс, — всё ещё наблюдая, как Тэхён тщетно пытается забросить гирлянду на холодильник, вспоминает вдруг Юнги, зацепив взглядом кухонные часы. — Мешок угля мне в подарок? — плюнув, плюхнув гирлянду на столешницу, Тэхён садится напротив и берёт в руки игрушечную ёлку. — Я бы даже не удивился. Проигнорировав колкости со скрипом, Юнги подтянул ближе коробку с тортом и аккуратно снял крышку, позволив красноносым оленям сделать своё важное дело. — Олени, — говорит Юнги, подталкивая торт к Тэхёну. — Олени, — повторяет Тэхён, кажется, не совсем Юнги понимая. — Два оленя, — продолжает странную цепочку Юнги, пытаясь держать внутри неуместные сейчас шутки. — И клубника, — снова совсем не понимает Тэхён и снимает ягоду сверху, слизывая с неё остатки крема. — И клубника, — подводит итог Юнги, наблюдая, как крупная ягода полностью исчезает в тэхёновом рту. Облизывая пальцы, Тэхён выглядит невероятно довольным и встаёт со стула, направляясь в сторону окна, а Юнги идёт за ним следом. Тэхён раздвигает шторы, утыкается носом в холодное стекло и разочарованно вздыхает, собираясь сесть обратно, но натыкается на Юнги и тут же отходит на полтора возможных шага, а Юнги сейчас очень хочется протянуть к нему руки. Он завораживающий. Он практически нереальный. На фоне разбавленной огнями сеульской ночи Ким Тэхён смотрится божественно и так, словно был создан именно для этого пейзажа. Держаться ещё сложнее, но Юнги даже не хочет об этом думать. — Снега нет и в этом году, — невинно, обходя Юнги по правому боку, басит Тэхён и задевает его плечом совсем не случайно, — а так бы хотелось увидеть его на рождество. — Сейчас всё будет, — вспоминая, что где-то завалялся первый экземпляр его книги, Юнги подходит к рабочему столу и ищет по ящикам то, чего сначала стеснялся, то, во что превратились все его чувства, то, что привело в его дом Ким Тэхёна, и тут же её находит. Повертев в руках книгу, мысленно с ней прощаясь, Юнги берёт со стола ножницы и идёт обратно в кухню под внимательным тэхёновым взглядом. Он садится, как и всегда, напротив, открывает рандомные страницы и тут же их вырывает, а у Тэхёна изо рта падает маленький кусочек оленя. — Ты что собрался с этим делать? — прекратив набивать рот тортом, Тэхён вытирает тыльной стороной ладони губы и ничего не понимает. — Снежинки, — хрипит Юнги с долей ехидства и тянет уголки губ в злорадной ухмылке. — Из этого бесполезного мусора они будут ещё лучше. — Ты немного сумасшедший, знаешь? — поглощая остатки оленя, Тэхён берёт аккуратно пальцами второго и тыкает им в губы Юнги осторожно, а Юнги даже не думает возмущаться, да только ему совсем сладко. Совсем сладко он не любит, но готов сейчас даже слизать тот притягательный крем с верхней губы Тэхёна. Снежинки получаются нелепыми и кривыми. Тэхён отвлекается от торта и тоже их вырезает, позаимствовав ножницы с кухни, а Юнги с тихой улыбкой за ним наблюдает, понимая, что рождество не такой уж плохой праздник. Он не справлял его никогда особо, потому что не было пары, а сейчас есть Ким Тэхён, который забавно закусывает кончик языка, когда чем-то занят. Юнги старается смотреть на него и ясно видеть, но пока выходит с переменным успехом, а снежинок на столе становится больше. Юнги волнуется даже, сопровождая взглядом каждое движение тэхёновых ножниц, боясь, что он может порезаться уже серьёзно и потерять много крови, но удача почему-то на их стороне, когда весь мир в прошлом отвернулся без объяснений. Юнги хорошо сейчас. Сейчас Юнги чувствует себя полноценным. Он хочет сломать ржавые цепи, хочет разбить все законсервированные с чувствами банки, хочет стать тем, кем уже многие годы не был, но пока ещё рано, а улыбка на губах Ким Тэхёна всё ещё выглядит немного печальной. Сможет ли Юнги сделать его счастливым? Сможет ли он, ненавидящий людей так сильно, сблизиться с кем-то и попробовать что-то построить? Он этого не знает. Тэхён не знает этого тоже. Сейчас есть только они и маленькая гора снежинок из его вымученной книги, которую совсем не жалко. Сейчас есть пожелание счастливого рождества на торте, мигающая гирлянда и игрушечная ёлка. Сейчас есть блестящие влагой в уголках тёмно-кофейные глаза Ким Тэхёна, в которых отражается только Юнги, и запах его парфюма, въевшийся в стены квартиры. И ничего больше. Юнги ничего больше не хочет. — Я выключу свет, ладно? — устав нарезать узоры, Тэхён немного размял колени и погрузил небольшую студию во тьму, а мигающие огоньки гирлянды вдруг показались чем-то волшебным, отбрасывая по стенам танцующие тени. — А вот и снег, — отложив ножницы в сторону, дождавшись, пока Тэхён сядет обратно, Юнги сгрёб снежинки в ладони и почувствовал себя очень глупым, но сейчас это значения совсем не имело. Подкидывая их в воздух, наблюдая, как отдельные фразы из книги стали вдруг обретать смысл, Юнги перевёл взгляд на Тэхёна и впервые искренне улыбнулся, обнажая дёсны, заразившись его несравнимой ни с чем странной прямоугольной улыбкой, которую, готов поклясться, видел в этой жизни впервые и совсем не хочет лишить себя шанса видеть её каждое слишком холодное утро. Тэхён, казалось, именно в этот момент был счастлив. Тэхёну, казалось, для счастья больше ничего и не надо. Тэхён смотрел, как квартира Юнги с каждой секундой превращалась в свалку, и был заворожён тем, как свет гирлянды плясал на снежинках, а они падали на его голову и скатывались в ладони. Он совсем ещё ребёнок. Ребёнок в теле слишком соблазнительного мужчины. — Давай вечером сходим на Мёндон? — спросил вдруг Тэхён внезапно, когда на пол упала последняя снежинка, а Юнги совсем растерялся, ведь ходил туда на рождество в последний раз, кажется, уже целую вечность назад с мамой. — Почему бы и нет? — подумал Юнги немного и решил, что совсем не против. Не против сделать это только с Тэхёном. — Тогда я сейчас пойду домой, но ты меня обязательно жди часам к шести, ладно? — голос Тэхёна дрожит немного, да и сам он, кажется, дрожит тоже. Влажный взгляд выдаёт подавляемые чувства. — В этот раз я позвоню в звонок, и только попробуй мне не открыть. — Оставайся, — находит вдруг другое решение Юнги и сам себя сейчас не понимает. Ничего не понимает, кроме того, что Тэхёна отпустить будет самой большой ошибкой. — Уже слишком поздно.

Уже действительно слишком поздно.