Любовь к Петербургу, любовь к тебе

Необычайно сильные морозы в этом году пришли рано. До Нового года, должно быть, оставалось около двух недель, а улицы уже занесло огромными сугробами. Тесак поправил шарф, намотанный до самого носа. Вот в феврале, в феврале самое то, и дров успеваешь заготовить даже больше нужного, и вроде как-то привычнее, никто не замерзает до смерти. А тут намедни нашли одного казака прямо в сугробе, уснувшего, несмотря на сильнейший мороз. Самогону, должно быть, было больше крови. Ранние морозы – всегда плохой знак. В огромной своей энциклопедии поверий и суеверий, которая сама по себе сложилась в голове, ранние морозы означали тяжелый год. В Диканьке вообще не бывало легких годов, но при желании можно было легко ощутить это невыносимое напряжение в воздухе. Хотя, может быть, ему все еще мерещиться запах оттаявшего трупа, который Бомгарт достаточно быстро вскрыл и подтвердил смерть от переохлаждение. Из-за ранней темноты пришлось перенести на завтра. Предстояло откопать еще приличный слой снега, чтобы предать тело собственно земле. День выдался суматошный. Раньше Тесаку казалось, что служба их весьма нетороплива, но стоило Бинху заболеть, так все постепенно выходило из-под контроля. Формально, болел он долго – чихал и кашлял, заворачивался в тулуп прямо в служебной хате и постоянно засыпал на ходу, но выгнать его со службы удалось лишь пару дней назад. Мату они с Бомгартом выслушали достаточно. Травница Глаша, единственная, кто не стушевался недовольного полицмейстера, вовремя засунула ему прямо в рот какую-то тряпку, хотя, надо сказать, это было скорее попыткой заставить его замолчать. Третий день Бинх мрачнее тучи оставался в своей хате, а они втроем несли своеобразную службу, негласно понимая, что заботиться о ворчливом полицмейстере особенно некому. За долгие годы службы здесь, в Диканье, Александр Христофорович своим не стал – смешно ли, столичный чужак крошечного росту, и глава полиции целого села казаков. Но слушались, однако ж. Черт его знает почему, но слушались. Тесака же, своего в доску, слушаться отказывались – позавчера и вовсе получил в глаз, вызванный успокаивать пьяную драку. Мирный его характер никак не вызывал уважения у буйных казаков, за что он часто получал еще в детстве. В полицию его взяли только за грамотность, которую по случаю ему удалось получить, прислуживая в церкви. Ни к чему она, грамотность в таком селе. И все же службу свою Тесак нес исправно. И даже ревностно. Ему бы стоило поспать лишних пару часов, но вместо этого он, вздыхая и про себя недовольствуя, пробирался сквозь снег с хлипкой связкой дров. Добыть больше не получалось – себе он натаскал впритык, в крошечную каморку позади тесной комнатушки, а достать после работы было сложно. В темноте местные леса путали даже самых искусных следопытов. Выкупить в такой холод тоже было сложно, но в хате Александра Христофоровича практически не было запасов. Наконец он миновал знакомую калитку. Окна были темными. Дом этот стоял на самой окраине, долгое время заброшенный, ровно до тех пор, пока Бинха не сослали сюда. Домом он не занимался, пропадая в своей хате и собирая аккуратно досье – как он называл – на каждого жителя, чтобы всегда быть наготове. Поначалу это казалось Тесаку смешным и бесполезным, но затем, стоило ему увидеть, как легко утихают конфликты под влиянием Бинха, он впервые осознал, что уважает полицмейстера. Характер его был тяжелым – вспыльчивый, порой даже агрессивный, он не нажил себе друзей в этом селе. Да и не это было его целью. Работу свою Бинх выполнял практически идеально. И за это Тесак его, конечно, тоже уважал. Стряхнув снег с валенок в сенях, Тесак постучал. Ответом ему была тишина, и он испуганно дернул тяжелую перекошенную дверь на себя. В полумраке было сложно что-то различить, но Тесак уже выучил дорогу к кровати. Первым делом он прислушался – приступ тяжелого, грудного кашля сообщил ему, что Бинх все же живой. Это стало сильным облегчением, ведь Тесак успел напридумывать себе всякой ерунды. В хате даже не было так уж холодно – должно быть, Глаша тоже подтащила пару дров и затопила так, чтобы хватило подольше. Молчаливая, некрасивая старушка была не чужда справедливости. Внука ее, Сергия, должны были судить за убийство брата, однако ж Александр Христофорович быстро выяснил, что все это было простым самоубийством, которое брат почему-то решил покрыть. Позор этот семейный бы стал в сто крат хуже, если бы она потеряла обоих сыновей сразу. А так хоть один остался, помогает по мере сил, невесту ищет – словом, живет, как и все остальные. За это Глаша терпела все взрывы возмущения, рожденные, конечно, полным бессилием. Тесак снял тулуп. Толстый вязаный свитер не так сильно сковывал движения, и можно было достаточно быстро затопить старую печь. Медленно, но верно она нагревалась. Узкая, без спального места, она быстро остывала и постоянно беспокоила Тесака. В хате его родителей, хоть и вход в его комнату был давно отдельный, печь была добротная, на все четыре комнаты, так что зимой все они только на ней и спали. Пара ночей на этой печи, и Бинх быстро бы встал на ноги – так Тесак думал. Однако Бомгарт качал головой – негоже, говорит, при воспалении легких греть спину и вообще организм. Так и умереть недолго. По смерти Бомгарт вообще специалист, так что Тесак ему верил. И все же видеть Бинха бледным, мокрым, со спутавшимися волосами и в постоянном бессознательном состоянии ему было больно. Порой он посреди рабочего дня принимался вдруг думать, что будет, если однажды он придет в эту хату и найдет Бинха мертвым. Бесконечная грусть захватывала его сердце. Он бы этого не хотел. Тесак в принципе не желал никому смерти, а тут уж было совсем несправедливо, потерять такого чудного полицмейстера. Потрогав ладонью серую от времени поверхность печи, он отошел от нее и принялся разворачивать весьма скромную снедь. Есть было некогда, да и Тесак старался брать чуть больше – с каждым днем он надеялся, что Бинх очнется и хоть что-то поест. Безусловно, он приходил в себя, однако же сил хватало ненадолго. Бомгарт встретил его в морге с тем участливым взглядом, который обычно дарят родственникам умирающих. Очередной приступ кашля отдался внутри Тесака почти физической болью. - Говорил тебе, закрывай за собой дверь, - услышал он хриплое ворчание. Тесак подскочил с шаткой табуретки. Лихорадочный блестящий взгляд встретил его из-под многочисленных одеял. – Дует, - протянул он, вероятно, пытаясь мрачно пошутить. От озноба его трясло мелкой дрожью, отчего все одеяла дрожали вместе с ним. - Я закрыл, - ответил он рефлекторно извиняющимся тоном, после чего понял, что Бинх действительно шутит. Шутит – значит, выздоравливает, решил Тесак. – Молочка принес, если хотите, - предложил он, демонстрируя бутыль. - Хочу, - кивнул Бинх. Тесак не сдержал улыбки. Это было хорошей вестью, не могло не быть. Он снял бутыль с печи и плеснул в кружку. Трясущимися руками – и с видимым раздражением – Бинх принял ее, пытаясь сесть. Сил в нем не было, даже если он никогда бы этого не признал. Тесак вздохнул и посадил его на подушки, игнорируя недовольное шипение. Все эти три дня он так сильно переживал, что решил, что недовольство Бинха ничто по сравнению с его смертью. - Избу бы украсить, - разбавляя тишину, сказал Тесак. – Елки хорошей. Я притащу, - он не мог сидеть на одном месте. От накопленной усталости ему хотелось лишь больше двигаться. - Какой вообще в этом смысл, - Бинх отставил кружку. Трогательные молочные усы он стер только тогда, когда показал Тесак. - Традиция. Ведь она принимает на себя все самое плохое, отвлекает и спасает от злых духов, - весьма уверенно произнес Тесак. Он потрогал печь. Та становилась горячей. - Воспаление легких тоже на себя забирает? – Бинх никогда не принимал его излишней суеверности, но Тесак не собирался слушать его в этот раз. - У вас даже нет красного угла, - всплеснул руками Тесак. – Ну как же тут быть здоровым. Бинх отмахнулся. Он перевернулся на бок, натягивая одеяла и прячась в шарф. Вероятно, ему было достаточно плохо для того, чтобы спорить, ведь обычно он не упускал случая пройтись по недалекости сельского разума. Тесак не обижался. - А это и не мой дом, - услышал он тихий и мрачный ответ. – Стало быть, не судьбы мне вернуться в Петербург. - Да ну что вы городите-то, Александр Христофорович, - возмущенно протестовал Тесак. – Жить и жить вам еще, переведут, должно быть, не век же вам тут куковать. - Петербург не спит. Петербург собирает таких уродов, какие и не описать никакой моралью. Работать там – одно удовольствие. В Петербурге ведь вся жизнь, а здесь… здесь прозябание, - очередной приступ кашля прервал необычный монолог. - Перестаньте вы чепуху нести, - Тесак присел на край кровати. Ему казалось отвратительным подобное пораженческое настроение, и как назло взгляд Бомгарта постоянно возникал в памяти. – Поедете в свой Петербург, может быть, даже в следующем году. - Отсюда я поеду только в могилу. Тесак подавил волну раздражения. - Это ни в какие ворота, - бормотал он сам себе, складывая руки на груди. – Отойдете и будете еще злиться за то, что говорили, как будто я вас не знаю. - Обними меня. - Что? – из-за шума в ушах Тесаку казалось, что ему послышалось. - Обними. Меня. Это был все равно, что приказ. Опасаясь того, что это может быть своего рода агональный бред, он аккуратно отодвинул край одного из одеял. Под ними было невыносимо жарко, но это ему, здоровому. Лица Бинха он не видел, оттого еще сильнее колебался. Не то, чтобы ему не хотелось прежде этого сделать. Одиночество Бинха и прежде не было секретом, однако он не позволял никому и никогда задеть это. Не то, чтобы Тесаку прежде не приходилось испытывать волнение за него, по сути, чужого человека, а на деле – практически друга, к которому он так сильно привык. Мать считала, что он слишком «лопух» для этой жизни, но такова уж была его натура. Он не был сильного ума, никогда не видел столицы и уж тем более ничего не знал про жизнь там, но это совсем не мешало ему ощущать отчуждение. Он медленно облокотился на подушку и повернулся на бок. Он собирался так долго, колебался так мучительно, понимая, что очень этого хочет и в то же время слишком стесняется. Преданность и забота в нем преобладала, поэтому он все же положил руку на плечо, ощущая, как обжигает чужая кожа прямо через ткань рубахи, которая не менялась уже несколько дней. Он не получил никакого ответа, ни протеста, ничего, и оттого позволил себе во тьме на секунду стать собой – благодарным за службу юношей, в жизни которого прежде никогда не было более безопасного места. Зная, что более такой возможности не представиться, он позволил себе более отчаянное объятие, чем хотелось бы. В него он вложил все свое беспокойство, тревогу, усталость и искреннее желание помочь. По-прежнему не встречая сопротивления, Тесак уткнулся носом в плечо Бинха, слепо останавливая объятие где-то на животе. Рука его наткнулась на что-то мокрое. В темноте он увидел вдруг на своей руке кровь. Паника захлестнула его с головой. Он рывком развернул Бинха, обнаруживая его давным-давно мертвым, с огромной раной на животе, что насквозь пропиталась кровью. Он проснулся. Резко вдохнул и сел, вытирая мокрое лицо. Каждую ночь один и тот же сон. Каждую ночь все эти сорок дней, что он проводит в одиночестве, стараясь держаться хотя бы в память уважения. Все эти сорок дней он ощущал себя все равно, что мертвым изнутри, и каждую ночь так упрямо верит в эту кратковременную надежду, которую упустил почти год назад. Год назад у него был шанс сказать, однако он, конечно, стушевался и просто ушел, испуганный тем, что может быть не так понят. Встал и подошел к окну. Быть может, просто настало время уехать.