Диалог

- А у вас в жизни когда-нибудь было такое, доктор? – незнакомец нервно уселся в кресло и зажёг сигару. - Не вы первый такой, не вы последний, герр… - старый профессор, сидевший напротив, слегка замешкался. - Штраус. Отто Штраус. Нет, вы всё-таки не ответили на мой вопрос: вам известны подобные случаи? – собеседник прошёлся по комнате, обдавая дымом каждый её уголок. - Конечно известны. Знаете, сколько таких разбитых людей приходили ко мне и заявляли, что их история уникальна? - Нет, вы не понимаете, доктор. Видите? Видите это? Мужчина заметался по комнате, постоянно указывая своему визави на какой-то медальон в своей руке, затем на клоки седых волос в растрёпанной причёске, с дрожью в руках повторял чьи-то цитаты, хватался за голову, потом вновь возвращался к раскуриванию сигары. Лицо профессора подёрнулось едва заметной ухмылкой. Он с безразличным спокойствием наблюдал за нервной бравадой Штрауса, а в голове играл старый джазовый мотив веймарских времён. «Молодые, что с них взять. Все свои надежды возлагают на чувства», - думал он. - Знаете что, доктор, вы шарлатан! Я к вам обратился как к квалифицированному психологу, а вы только и делаете, что молчите! – Отто попытался вывести старика из задумчивости. - И чем раньше вы научитесь делать то же самое, тем скорее все ваши тревоги и волнения пройдут, дорогой друг. Успокойтесь. Профессор невозмутимо сложил ладони, продолжая наблюдать за Штраусом. - Успокоиться? О, если бы вы знали, что я чувствовал в тот момент! В кайзеровских траншеях я себя отвратительнее не чувствовал, а ведь всего лишь клочок бумаги прочёл, по сути! - Mein Gott, герр Штраус. Вы ведь уже не подросток, а ведёте себя как самые юные из моих пациентов, - профессор хихикнул, закурив в ответ свою трофейную французскую трубку. Спустя ещё несколько минут Отто, кажется, пришёл в себя. Он вернулся в кресло, аккуратно спрятал медальон в потайной карман пиджака и сделал последнюю затяжку. - Как бы вы поступили на моём месте, доктор? Я ведь не могу себе сердце ампутировать так же, как это мне на фронте оттяпали, - Штраус невесело поёрзал рукой в кожаной перчатке, кисть которой на поверку оказалась протезом. - Для начала вам нужно успокоиться. Поверьте, мы все беспокоимся не о том, что нужно и не тогда, когда нужно. Не позвольте осознанию этого тоже придти слишком поздно. - А что же действительно важно в жизни? Профессор задумчиво покачал головой и не ответил. Впервые на его лице отразилась тень сомнения, а потом он вновь отвлёкся на раскуривание трубки. - Видите ли, дорогой Отто. Вы не там ищете. Вам стоит начать искать внутри себя то, что в ищете в других. - Это ваш ответ, доктор? Я вам всю душу излил, рассказав об этом происшествии, а вы мне хотите предложить копаться в себе? Ответа не последовало. Старик всё ещё затягивался своей трубкой, игнорируя новую волну эмоций Штрауса. «Бедняга. А говорят, что война людей ломает», - добавил он про себя, вновь возвращаясь взглядом к взволнованному лицу собеседника. - Вы будете смеяться или стыдиться своего нынешнего поведения, когда эмоции спадут, дорогой друг. А там не успеете глазом моргнуть, как найдутся новые кандидатки на ваше учащённое сердцебиение. - Ничего вы не понимаете, профессор! Вам старость уже глаза застилает. Вот уж не хотел бы я стать таким чёрствым! Ну неужели вы не понимаете? Штраус вновь вышел из себя. Он стал угрожающе близко к доктору размахивать руками, снова хвататься за столь драгоценный медальон, срывающимся голосом что-то повторять… Доктор его не слушал. Он уже прекрасно знал эту историю, и знал очень-очень давно. Поэтому он снова откинулся в кресле и неуклюжими ладонями забил побольше табака в трубку. На этот раз, правда, откровения пациента растянулись на слишком долгое время. Доктор бросил взгляд на часы – в Берлине было уже пять вечера, стало быть сеанс нужно было завершать. Поймав момент, когда Отто закончил часть своего рассказа, он чётким приказным тоном проговорил: «Сеанс окончен, Отто Штраус. Вам пора». Собеседник был слегка удивлён такой резкой переменой в настроении профессора, но покорно кивнул головой. Поблагодарив последнего, он надел свою широкополую шляпу и откланялся, а вскоре стук его туфель раздался в парадной за закрывающейся дверью. Доктор не встал его провожать, а ещё больше вжался в кресло. Когда шаги стихли, он открыл ящик небольшой тумбочки, стоявшей рядом, и извлёк оттуда старый револьвер с красивой гравировкой. Из множества завитушек и причудливых линий можно было разобрать инициалы «O. S.». Профессор задумчиво повертел оружие в ладонях – одна из них с трудом слушалась всё так же, как и много лет назад. По крыше забарабанил унылый осенний дождь, а где-то вдалеке раздался раскат грома. До хмурой берлинской зимы оставалось всего несколько дней. Свободной рукой он извлёк из кармана рубашки медальон и слегка приоткрыл его. Милые черты молодой девушки не выцвели и не потеряли своей красоты со временем. Но теперь к милому старому чувству примешивалась не просто горечь, а самая настоящая ностальгия. Тяжёлая, как капли, которые стекали по стёклам снаружи. Там же, на тумбочке, слабеющее зрение старика выловило старое фото в рамке, подписанное всё теми же инициалами. Юный солдат в кавалерийской форме держит за руку свою возлюбленную. А вот другая рамка с фото на подоконнике – здесь они слились в поцелуе… За слоем пыли многих деталей фотографий уже было и не рассмотреть, но память всё дорисовывала сама. Профессор снова вернулся к револьверу. Слёгка подёрнутый ржавчиной, он всё ещё был грозным оружием, способным лишить жизни в считанные секунды. «Отто, Отто… Похоже, что это и правда был мой последний сеанс. Прощайте, доктор Штраус», - подумал про себя доктор, наставляя на свой внутренний диалог дуло пистолета. Опускавшуюся на непогожий город вечернюю темноту всколыхнул короткий, но мощный выстрел.