Полярная ночь

Джесси совсем не хочется вспоминать Альбукерке с его вечной жарой, от которой воздух казался дымом, с его закусочными с выцветшими вывесками на каждом углу, с пустыней со всех сторон, куда ни двинься, когда он кутается в очередное одеяло, заново зажигает лампу и греет руки о чашку с горьким чаем. У него дома совсем немного купленной в городском магазине мебели, пара цветастых ковров на деревянном полу и карандаши с обрывками блокнотов, но этого хватает, чтобы месяцами оставаться внутри. На Аляске всё совсем не так, как было дома, хотя Джесси и не уверен, что вообще может назвать хоть одно место своим домом. Пинкман пытается заново собрать себя по кусочкам, когда просыпается от бледных лучиков солнца и выходит на жгучий мороз, скрипя ботинками о вездесущий снег. Он говорит себе, что всё худшее — позади, однако внутри не пропадает дурацкое, не поддающееся объяснению чувство страха. «Что ещё за нахер такое» — шепчет Пинкман, пробуя на вкус слова, когда живот снова скручивает прямо на пороге дома, перед всей этой белизной. Всё опять ломается, когда он заходит в местное кафе и несколько минут не решается пройти и сесть за столик, потому что ждёт указаний. Ждёт, когда ему скажут, что он заслужил поесть и кинут ту дрянь, что в самих не влезла. Официантка с мягким акцентом осторожно интересуется, всё ли в порядке, не хочет ли Джесси что-нибудь заказать. А у Джесси дрожат ладони, в голове звучит голос Тодда, приторно-слащавый, для которого Пинкман даже не пленник — послушный паучок в банке. После этого он долго-долго стоит у порога своего маленького нового дома и курит, осыпая пепел на непорочную белизну под ногами. С каждым днём темнеет всё раньше. Джесси едва улавливает промежуток дня, когда тени не просачиваются сквозь окна и щели в дереве, и устраивается с листком бумаги и карандашом, чтобы начеркать хоть что-то. Раньше он рассказывал обо всём своим приятелям, но Тощего Пита и Барсука он теперь не встретит, а потому высказывает обиды бумаге. Невольно вспоминает, как в детстве родители отмахивались и велели заняться делом, а он показывал свои нелепые рисунки тёте Джинни, потому что она понимала. Джесси выводит контуры деревьев, лица людей, которые запомнил, пока не перестаёт что-либо различать в гуще синего мрака. А потом солнце не выходит совсем. В детстве ночь напоминала покрывало, которое заключает тебя в свои объятия, позволяя забыть обо всём. Теперь ночь — скорее тёмная клетка, и Джесси зажигает все лампы, бросает в пламя камина изрисованную бумагу, но всё равно вспоминает. Когда каждый день длится вечность, призраков всё сложнее прятать в шкафу. И Джесси Пинкман, мальчишка, который вырос хоть и поздно, но слишком быстро, понимает: сбежать можно от места, от выпачканных в крови стен, но не от себя. Чёрный цвет неба, деревьев, потолка над головой точно яд просачивается под кожу, разъедает замок на шкатулке с надписью «не открывать». Чёрный для Джесси навсегда останется цветом, который носила Джейн. Цветом ночи, когда он потерял Андреа. Цветом зияющей дыры в солнечном сплетении вместо души у Уолтера Уайта. Его убийца и спаситель в одном лице приходит во снах, что мешаются с реальностью. Врывается, беспардонно и не спрашивая разрешения, прямо как делал это на самом деле. Хайзенберг поправляет на голове шляпу, по его бледной морщинистой коже пляшут дьявольски-красные отблески огонька в камине. Уолт наклоняется над Джесси, который внезапно чувствует себя совсем маленьким, и кричит. Называет его в сотый раз дураком, жалким нариком, у которого в жизни ничего нет и не будет, и кричит, кричит, кричит, так громко, что Джесси не слышит собственных истерических всхлипов. — Это ты виноват во всём, Пинкман, — выплёвывает мистер Уайт перед тем, как уйти. Его старческие, потрескавшиеся губы сочатся желчью. — Тебе никогда не отмыться от этой грязи. От бешено стучащего в груди сердца Джесси распахивает глаза и, одержимый мыслью об очищении, босиком бежит в ванную. И чуть не задыхается, когда ему на секунду кажется, что вместо воды из душа по рукам течёт багровая, похожая вишнёвый сироп, кровь. После этого он долго не может справиться с дрожью, прячет руки в самом тёплом свитере и считает в обратном порядке от ста. Считает вдохи и выдохи. Раньше Джесси недолюбливал цифры — они ограничивают, а теперь хватается за них, как за последнюю надежду, чтобы не сойти с ума от отсутствия рамок. Вот бы кто-то сказал, сколько ещё так будет продолжаться, думает он, упираясь лбом в колени. Вот бы кто-то написал для него формулу, реакцию, объяснил, какого элемента ему не хватает в этой пустоте за выпирающими рёбрами. А в голове мантрой звучит одно: ты сам во всём виноват. Уолтер так никуда и не уходит. Как живучий таракан, появляющийся в каждом углу, или назойливая муха, которая уже не пугает, но раздражает до невозможности. Он появляется, когда Джесси выходит, чтобы разгрести снег около дома, и снова кричит. Его почти не видно в полуденной темноте Аляски. Его сгорбленная, изрядно постаревшая фигура появляется из-за ствола какого-то облысевшего дерева, и Джесси только дёргается назад. Тянущая тревога в груди и дрожащие руки — атавизм тех времён, когда мистер Уайт во плоти и крови был ещё жив. Теперь всё иначе: Джесси боится не его, а собственной привязанности, былой готовности быть послушным до тех пор, пока его не выгоняют, оставляя без показной псевдо-заботы. Уолт смотрит на него своими змеиными глазами и берёт за руки. — Посмотри, Джесси, ну что ты наделал? Совсем… — кряхтит он и надрывно кашляет. — Совсем не стараешься. У мистера Уайта ладони сухие и костлявые. У Джесси Пинкмана — все в крови. Джесси задыхается и пятится назад, разглядывая алые брызги на бледной коже и чувствуя, как ледяной воздух наполняет лёгкие. Где-то в глотке зарождается крик, но закричать он не успевает, потому что чуть не падает, уткнувшись во что-то. Позади слышится шорох, а затем лай. Картинка перед глазами вмиг рассеивается, как пыль на стене — Джесси уже бросает попытки понять, где реальность, а где сон — никакого Уолтера, никакой крови на ладонях больше нет. Джесси всё ещё дрожит и тяжело дышит, когда наконец оборачивается и видит собаку, зарывшуюся лапами в снег. По виду она отдалённо напоминает волчонка, искрящаяся белая шерсть с коричневыми пятнами на ушах и туловище растрёпана и торчит в разные стороны, а светлые глаза разного цвета уставились прямо на Джесси. Отойдя от удивления, он осторожно протягивает к ней ладони и, убедившись, что та не настроена агрессивно, проверяет на наличие ошейника. Он и до этого пару раз видел её на улице, но так близко к своему дому — никогда. Пинкман садится на снег и гладит собаку за ухом, переводит дыхание, а затем спрашивает, радуясь хотя бы такому собеседнику: — А ты что, вроде бездомная? Та невнятно скулит и подставляет ему нос под руку. — Поесть небось хочешь. Джесси чувствует на губах слабую улыбку. Он поднимается и позволяет собаке пройти за собой в дом, высыпает перед ней на газету консервы из холодильника, и обещает себе завтра же пойти поискать хозяев. Впервые за долгое время у него появляется какая-то цель, кроме выживания, и засыпает он не в полном одиночестве. А в детстве ему всегда хотелось собаку. В полярную ночь тяжелее всего просыпаться. Пытаться разглядеть часы в полумраке, а потом весь день с непривычки ждать солнца, которое так и не появится выше горизонта. Джесси всё ещё не хочется выходить из дома, потому что зажжённый огонёк в лампах не даёт забыться, не даёт увидеть в тенях того, чего нет. Или тех, кого уже нет. Однако Пинкман находит в себе крупицу храбрости, чтобы потушить свет, толкнуть входную дверь и позвать за собой на удивление послушного пса. С полчаса они идут по скрипящему снегу, на котором искрится блёклый свет от зажатого в руке Джесси фонарика, пока вокруг не начинаются появляться ряды из нескольких домов с деревянной отделкой и нужда в фонарике отпадает. Пинкман сглатывает, ступая на кое-как расчищенную дорожку, и многозначительно смотрит на недавнего знакомого. Когда он звонит в одну дверь за другой — из окон домов льётся тёплый свет, а где-то переливается музыка — слова кажутся чужими на языке. — Извините, это… это случайно не ваша собака? Просто, блин, бегала возле моего дома, — неловко смеётся, — Извините… — бормочет он, не поднимая глаз с коврика на деревянном крыльце. Как будто встреться он с кем глазами — его узнают, увидят насквозь, прочтут, как в открытой книге, по его порванным страницам, отчего он бежал, чего он боится. Очередной человек, закутанный в тёплую домашнюю одежду, сочувственно качает головой и говорит: — Нет, сынок, тут я её не видел, может, от какой стаи отбилась. У Джесси с этой собакой определённо есть что-то общее. Он треплет её за ухом и решает оставить себе в качестве компании. — Всё лучше, чем одному, ёпт. Однако за хорошими днями приходят плохие, и Джесси неделю не может заставить себя дойти до магазина за кормом и хоть какой-то едой. В холодильнике решительно ничего, он сам кажется себе ещё худее, чем раньше, а собака скулит у ног, когда он скармливает ей последнюю банку консервов. Он не знает, что с ним творится и почему перспектива выйти на обнесённую снегом улицу для него точно пытка. Возможно, от такой свободы просто кружится голова, а темнота, точно яд, проникает во всё тело. После пары шагов его охватывает паника, и между «драться» и «бежать» Джесси обессиленно выбирает второе. Засыпая посреди не то ночи, не то дня, дрожа под холодным одеялом, Джесси с секунду думает, что в заточении он хотя бы точно знал, что будет завтра. Теперь перед ним вся Аляска, новая жизнь — и он понятия не имеет, что с ней делать. Он обещает себе — завтра, завтра станет лучше — а ночью его снова толкает в плечо Андреа. Она тянет его за руку, и Джесси щурит глаза от яркого, тёплого света, горящего в её доме. Из кухни, он чувствует, пахнет яичницей и беконом, где-то вдалеке шумит телевизор, а Андреа приглаживает кудрявые волосы и просит его забрать Брока из школы. Пинкман запинается — да, да, конечно, а когда открывает дверь, снова оказывается в ледяной кровати, один, в темноте. Снова идеальная, как с почтовой марки, картинка, которую он разрушил, сжёг, взяв в свои опалённые руки. Как ни печально, но мертвецам стоит оставаться мертвецами, и Джесси понимает это, когда Уолтер снова приходит и уже не кричит. Он стоит позади Пинкмана, сжавшегося на разложенном диване, кладёт ледяные, жёсткие, как наждачка, ладони ему на плечи. Он шепчет, впиваясь ногтями в бумажную кожу: — Джесси, Джесси, пожалуйста, успокойся. Мы всё сделали правильно. Ты спас мне жизнь, я — тебе. Ну же, Пинкман, бога ради, перестань, и мы начнём всё с начала. Что у тебя есть, кроме меня? Джесси сглатывает подкативший к горлу комок, смаргивает слёзы, когда Уолт вцепляется в него крепче и не отпускает, заковывая в цепи одним лишь присутствием. Он поверил этим словам в первый, во второй и третий — а может, и больше — но теперь Пинкман слышал ложь за каждым обещающим словом, видел чётко продуманный план за каждым «отеческим» жестом. Принимать утешение от призраков он тем более не намерен. — Я спас тебя, Джесси, помнишь? Слова ударяют прямо под дых, и Джесси задыхается от злости и обиды, огонь за рёбрами разрастается настолько, что даёт силы впервые ответить призраку Уолта. — Ты, — едва говоря громче биения собственного сердца, выдавливает Джесси, — Ты сам толкнул меня в эту пропасть. Если бы не ты, меня не от чего бы было спасать. Понял, урод? — Джесси… — Проваливай нахер, ты сейчас должен гнить в Альбукерке, понял? Свали из моей головы, слышишь?! Хоть здесь оставь меня в покое! Господи, — Пинкман ловит губами воздух, чувствует, что вот-вот засмеётся, но по щекам только бегут горячие слёзы. В углу комнаты от его крика просыпается собака и настороженно смотрит по сторонам в поисках опасности, но затем лениво плетётся в сторону Джесси и сворачивается рядом. Кроме них в комнате никого нет. Джесси больше не может оставаться внутри, четыре стены больше не дарят надуманной безопасности и уже сводят с ума, поэтому он ныряет в ставший слишком широким свитер, завязывает шнурки на ботинках и оборачивает вокруг шеи цветастый шарф, а затем вылетает на отрезвляющий мороз. Бежит, ничего перед собой не видя, запуская в лёгкие колючий ледяной воздух. Останавливается, когда выдыхается окончательно и видит в нескольких метрах от себя скопление людей, повыходивших из стоящих кривыми рядами деревянных домов. Джесси дёргается назад, когда видит под ногами отблески зеленоватого света. Тыкая в яркие пятна носком ботинка, он медленно поднимает глаза к небу и замирает. Посреди тёмного, как морское дно, полотна прорезаются дорожки едва не слепящего после долгих недель кромешной тьмы света. Словно размытые акварелью, бирюзовые полосы переходят в яблочно-розовые, их границы чуть дёргаются, будто грозя вот-вот опуститься на землю. Вокруг не исходит ни одного звука; взгляды стоящих неподалёку людей обращены к этой неоновой карамели. Под разлитым, как молоко, светом настолько тихо, что Джесси ненадолго забывает дышать. Всё вокруг останавливается. Слова так и повисают на кончике языке. «Северное сияние» — вспоминает Джесси, когда его дыхание снова выравнивается. Лучи голубого огня словно тянутся к нему, и Пинкман долго стоит на засыпающемся в ботинки снегу и смотрит. Отчего-то ему кажется, что с плечей постепенно спадает какой-то незримый груз, и он обещает себе: завтра он доберётся до города и купит хотя бы немного здоровой еды, запас собачьего корма побольше, и новый набор карандашей. Хотя бы этого будет достаточно, чтобы протянуть ещё одну ночь. И следующую, обещает Джесси. Пусть недалеко от толпы, в одиночестве, под северным сиянием, Джесси всё ещё чувствует себя тряпичной куклой, порванной и ненужной. Но он держится. И совсем скоро наступит день.