just a child (a heartbreak)

Уилл рисует море, тучи, и разбивающуюся о скалы лодку; осколки рисовать выходит особенно хорошо пока он заморачивается на деталях — щепках и чём-то похожем на кровавую массу. — Что это? — спрашивает доктор Оуэн, хмуря умный лоб на помятый рисунок Уилла; поворачивает из стороны в сторону, переворачивает вниз головой. — Что это за ошметки, Уилл? В этой лодке никого не было, чтобы разбиться. — Было, — отвечает Уилл. — Вы его просто не увидели.

***

Хоукинс особо неприятный четырнадцатым летом; это мутное небо, эти серые дома в бесконечной похожести друг на друга, эти порывы промозглого ветра, пробирающие до костей. Все как обычно: пальцы Майка отдыхают на плечах Уилла, а сам он прячет лицо в пледе, чтобы не выдать своих полыхающих щек, и, возможно, их ноги касаются друг друга слишком уж сознательно, — Майк не убирает руки, когда дает пятерней Лукасу после какой-то особо удачной шутки, и не отодвигается от него ни на дюйм, когда передает ему чашку с горячим чаем; это заставляет Уилла чувствовать тепло и тоску, признательность и горечь одновременно. (Уилл не придает значения собственной потребности касаться Майка, потому что… потому что потребность касаться Майка в нем была всегда). Это/ похоже на/и есть/ дом.

***

Он позволяет своей потребности спать внутри.

***

Уилл пялится; он вдруг осознает это с удивительной ясностью, — но не может отвести взгляда. Позади Майка — окно и закат в нем, загорающийся розовым и оранжевым, — подсвечивающий его волосы — спутанные кудри, мягкую и темную шоколадную волну — волшебным сиянием. Майк моргает на холст — медленное, растянувшееся на года мгновение, и все о чем может думать Уилл в этот момент, это — Майк-Майк-Майк.

***

Джойс ставит перед ним кружку с какао, и на какое-то мгновение Уилл почти может дышать без усилий, — локоны матери, ее нежные руки мягко касаются его щеки и заряжают теплом. Уилл отстраняется от нее через пару секунд с вымученной улыбкой; он видит ее тускнеющие глаза и ненавидит себя еще сильнее, но лучше так, чем позволить чудищу внутри себя растерзать Джойс — дать ему повод даже задуматься об этом. В ее глазах опасный блеск — опасность-опасность-опасность, скулит Уилл, — чудище поднимает голову и Уилл кусает себе губы до тех пор пока во рту не появляется привкус железа, — это такая щемящая нежность.

***

Он не заслуживает ни нежности Джойс, ни самой Джойс. Джонатан заслуживает — первый сын, идеальный старший брат, надежный помощник; со способностью делать вещи лучше (не хуже) вокруг себя с этой своей мягкой решимостью и непоколебимой преданностью. Джонатан был ее первым сыном, он должен был стать последним. Джойс всегда мечтала о дочери (Уилл почти видит ее — смешливую и задорную, ласковую и кареглазую, с волнами Джойс на своих плечах и ее улыбкой; она бы знала как правильно собирать ужин для ночной смены матери, давать отпор обидчикам в школе, и учить математику). И может быть, думает Уилл, — может быть, их семья не развалилась бы на куски, если бы в ней была дочь, а не сын с девчачьими замашками: неправильный, слишком слабый, недостаточно открытый и откровенно не такой. Может быть, думает Уилл, все случившееся за последние месяцы — ни что иное, как возмездие за его инаковость, за его недостаточность, за все вещи, — о, за все вещи, которые он разрушил, когда родился: он разрушил их семью, он отобрал у Джонатана — отца, у Джойс — мужа; и все что дал им взамен — свое жалкое присутствие. — Я люблю тебя, — говорит Джойс, но все что может слышать Уилл это «ты разрушаешь меня», потому что — да, он чувствует, что разрушит ее и утопит в пепле (он никак не может позволить этому случиться).

***

Уилл спит урывками — он ненавидит сон; он ненавидит беспомощность. Он встает с кровати в половине второго и рисует — к утру его руки болят от напряжения и он не может согнуть ни один из пальцев — шесть часов подряд. (Море внутри рисует пеной на волнах и несет (кого-то) все ближе к скалам).

***

Майк стаскивает со своих плеч мокрую футболку и отшвыривает ее на диван; он поворачивается к Уиллу спиной — бледной мраморной кожей едва-едва/так сильно покрытой золотыми веснушками, и Уилл стискивает челюсти так, чтобы не наблевать на ковер подвала Уиллеров какой-нибудь ерундой вроде волшебной пыльцы, кровавой пены или собственного измученного сердца. — Ну и льет же сегодня, да? — удивляется Майк. У Уилла с рукавов стекают волны; Майк, улыбаясь, отряхивает дождевые капли со своих волос.

***

— Ты смотришь на него так, будто бы он единственный человек в комнате, — неловко говорит ему Дастин в подвале дома Уиллеров, и — о, в его глазах бесконечное сочувствие и опасение. (Маленький щенок, говорит Лонни, дыша ему в лицо смесью вчерашней рвоты и перегара, — такие как ты не должны существовать, ты — урод, посмотри что ты наделал со своей матерью, ты довел ее до слез, ты — единственный виноватый, ты…) — Я не, — начинает Уилл, но Дастин прерывает его широкой улыбкой и хлопаньем по плечу. — Это охренеть как нехорошо — заводить любимчиков, Байерс, но мы тут все немного притворяемся, так что. Уилл трясет головой, бормочет какую-то бессвязицу, наклоняется к графину с соком; он проливает немного оранжевой воды на стол, потому что его руки дрожат.

***

Его мотает как котенка, впервые вставшего на четыре лапы и пытающегося разобраться с механизмом ходьбы: как? и куда?, а затем: четыре лапы — это разве не слишком много? Уилл старается не задумываться о том, как теперь будет складываться его жизнь, — в исходных параметрах значатся холод, память и темнота.

***

По стенам подвала Майка стелятся полутени. Это похоже на вспышку — руки Уилла ползут по позвоночнику Майка словно змеи (он не узнает этих змей — они скользкие, холодные и шипят), но Майк стискивает его щеки теплыми ладонями и говорит «все хорошо, Уилл, я рядом, я здесь», и ему вроде как становится немножечко легче. Он узнает свои руки спустя половину часа и несколько синяков на спине Майка. Майк говорит. Уилл все смотрит и смотрит; глаза — темно-каштановые, ресницы — изогнутые на концах, веснушки — на раз-два не перечесть, только пальцы загибать (до тех пор, пока не сломаются). Майк говорит о теории относительности, голосе Чубакки и вишневом крамбле с шариком сливочного мороженного, лежа на кровати и делая вид, будто пальцы Уилла не впиваются в кожу его спины до разодранных дыр, и вот в этот самый момент — в этот самый момент — Уилл любит его так сильно, что почти может дышать.

***

Морская вода поет у него между ребер до самого утра. Где-то там, на другой стороне, будто вывернутой на изнанку, Майк Уиллер прокладывает ему дорогу сквозь темноту.